И ему, конечно же, не встретится в пути ни единого человека.
Сколько ему предстояло пройти в одиночестве — даже подумать об этом странно… Вот он — добрый мир без неприятных ему людей….
В детстве от подобных мыслей у него взмокали разом ладони и рождалось в груди острое сосущее чувство. Потом оно ушло — он слишком старательно старался сделаться взрослым.
И слишком неожиданно… слишком… — горько подумал Роберт Вокенен, опять возвращаясь взглядом и мыслями в реальность и наблюдая, как колышется в чашке остывающий кофе, понемногу схватываясь хлопьями у фарфорового ободка. Когда он заканчивал колледж, ему казалось, что впереди еще слишком много времени, совсем некуда торопиться.
Воистину, подумал Роберт Вокенен, чтобы позабыть про любое дело, нужно лишь иметь впереди как можно больше времени.
Ему так понравилась эта фраза, что он даже покатал её на языке…
Если времени много, что дело можно бесконечно откладывать — отодвигая все дальше и дальше… в будущее, пока это будущее не окажется совсем уж недосягаемым. Настолько далёким, что даже думать о нём станет… ностальгически-смешно. Как о елочных пряниках.
Он охотно подумал о пряниках, висевших на ёлке в Рождество, о блестящей их корочке с сочными апельсиновыми стружками, прилипшими к бокам, о сверкающей сахарной пудре, осыпавшей её. Он хорошо помнил, как это было: пряники почему-то висели только на тех ветках, дотянуться до которых ему было пока не под силу — мешал маленький рост, корявенькие младенческие ножки. Он тянулся…, но пряники висели на совершенно недосягаемой высоте, какое-то восхитительное диковинное лакомство, и он, стоя под ними, представлял, как на следующее рождество он здорово подрастет и сможет дотянуться. Потом — сразу, без перехода — вспомнил, как помогал вынимать их из коробки и развешивать на средние елочные ветви — теперь они едва доставали ему до груди, и пряники болтались на лохматых нитках… блескучие, ярко размалеванные стекляшки.
Он улыбнулся этим детским грёзам, так внезапно нахлынувшим… потом вспомнил туристические ботинки в витрине магазинчика, о которых мечтал уже не ребенком, но рыхлым юношей — те были на толстой тройной подошве, с высокими шнурованными голенищами, в которых так легко и удобно было бы шагать через бурелом, укрытый от глаз в траве… Ещё вспомнил шляпу с широченными солнечными полями, в подкладке которой пересыпалась толченая пробка — лучшая защита от жары и солнца, как говорилось на вывеске рядом… это уже другой магазин и другой город, другая жизнь. Что было ещё… какая-то вещь, о которой он думал, но не решался приобрести…
А, дорожная трость… точно. С набалдашником в виде Пса, бегущего краем моря. Удобная в руках, но слишком претенциозная с виду трость с пяткой из серого твердого каучука в обрамлении слоновой кости…
Бус, будто прислушиваясь к его мяслям, летел и летел вперед сквозь прозрачную светлую ночь, и асфальтовая лента дороги мягко стелилась под его колеса, и проносились мимо поля и овраги, и склоны холмов, по которым он никогда уже… Роберт Вокенен на секунду замедлил раздумья, потом кивнул самому себе и снисходительно подобрал губы… уже никогда не пройдет тем пешим неторопливым шагом, шаркая ботинками по веткам в траве, отодвигая тростью папоротниковые зонты и придерживая шляпу за широкое поле.
Это желание ушло безвозвратно — как вкус стеклянных пряников на ёлке… отлетело назад, как ещё один верстовой столб, как скрюченный силуэт неопрятного путника за обочиной дороги.
Роберт Вокенен почувствовал, что наконец засыпает — погружается в беспокойное дёрганое дорожное забытье…, а потом в тёмном стекле, заслоняя мчащуюся мимо панораму, отразилось вдруг щетинистое, редкоусое лицо старого хрыча Соренсета, его тусклые, скрывающие насмешливое предательство глаза…
Чёрта с два ты меня поимеешь, старый хрыч, злорадно подумалось ему… чёрта с два, у меня талант обламывать таких как ты.
Говорили, что у него действительно имелся этот Талант… именно так, с большой буквы — по мимолётным признакам выявлять расставленную перед компаниями коммерческую западню и обламывать тех, кто её задумал.