Он упёрся в каменный карниз обеими ногами, когда понял это… и, борясь с ужасом и тошнотой, разом накатившими — по инерции заглянул вниз, за последний травяной колтун…
Глаза его расширились, ещё полные небом и широким простором, ещё завороженные…, но уже меняющие окраску радужки — от восторженно-голубой к панически-серой.
Оказалось, Картофельный Боб стоял теперь на этакой каменной губе, что была оттопырена над бездной, и держалась лишь на честном слове Создателя, да на путанице корней, не желающих пока рвать родственные связи. Наплыв бурого, испещрённого трещинами камня, крошился, казалось, от одного взгляда, а дальше — обрывалась вниз отвесная скальная стена, сыпавшая и сыпавшая по ветру каменной крошкой. Вездесущая трава пыталась расти и там, на самом краю, но тщетно — бороды отмерших корневищ бесцельно мотылялись под ветром, а сами её суставчатые стебли — также мёртвые и сухие — нависали над пропастью, будто клочья отлинявшей шерсти…
Насколько глубоко простиралась эта бездна, Картофельный Боб так и не смог разглядеть — опять ощутил, как поплыло в голове… так иногда бывает, когда резко распрямишься, полдня проведя на корточках над заболевшим картофельным кустом. Его закачало, как былинку, и опять едва не стошнило… В изнеможении он лёг плашмя на цепкие гривы кустов — попытался ползти по ним наверх, отталкиваясь коленями от всего, что пружинило… Потом отчаялся, поняв всю бессмысленность этих попыток — просто вцепился в шипастые плети, насквозь прокалывая ладони… задыхаясь от только что осознанного ужаса и еле слышно подвывая.
Кустарниковый язык, на кончике которого лежал Картофельный Боб — мерно раскачивался над каменной губой… туда… сюда… — почти так же, как совсем недавно раскачивалась под Картофельным Бобом дребезжащая коробка Буса, норовя опрокинуться и вывалить в пустоту всё свое человеческое содержимое. Конечно, сейчас под ним было не припадочное бездушное железо, а нечто хоть отчасти живое, пусть и временно растущее на твёрдом…, но от этого было ещё хуже. Нормальная земля не должна висеть в воздухе над бездной, ничем не подпираемая снизу…
Картофельный Боб в полном отчаянии стиснул проколотые ладони в кулаки, пытаясь нащупать хоть что-то надежное среди всего этого, что пружинило под руками и ранило. Под его весом путаница кустов понемногу подавалась, пиждак расползался лохмотьями, сходя с плечей. Картофельный Боб уже почти не понимал, где верх, а где низ… и, если бы не людской гвалт, плещущий с высокого обрыва — он непременно уже растворился бы в пустоте. Кончик языка, к которому он прилип, как хлебная крошка — снова качнулся, облизнул каменную губу… потом накренился так сильно, что Картофельный Боб не удержался на колючем и съехал к самому краю, протолкнувшись носом сквозь чахлый веер Последней Травы.
Бездна распахнулась перед ним — вся сразу, до самого дна…
Тускло отблескивая и пунктирно прерываясь, извивалось по дну русло ручья — похожее сверху на лужу совершенно неподвижной и мёртвой воды, даром что вытянутой в мятую, перекрученную ленту.
Что-то мешало этой воде течь свободно…
Какие-то кучи грязного мусорного грунта громоздились поверх валунов… и поверх сползшего на дно терновника… и даже местами поверх самого ручья… Как раз над одной из таких куч, как оказалось, и висел Картофельный Боб, отчаянно цеплявшийся за кусты. А когда он повернул голову, отведя взгляд немного в сторону, то увидел ещё Великое Множество таких куч… Там, дальше, они уже сливались в одну большую кучу — бескрайнюю пухлую и рыхлую массу… отчего начинало казаться, что это само грязное дно пропасти раздумало тихо лежать себе внизу и замыслило побег… Начало пить воду и разбухать, медленно, но верно раздуваясь — наползая и наползая на Великий Каньон, ещё девственно-пустой в том месте, где федеральное шоссе пересекало его по железной паутине…
Ещё немного — и Картофельный Боб понял бы всю сложность мира, над которым нависал…, но терновник уже не выдерживал его судорожной хватки. Колючие плети отламывались и оставалась в кулаках Картофельного Боба. Здесь, в этом «далеко-далеке» — всё было ползучим, шатким и неустойчивым — даже его крепкие руки сами собой выпускали выдранные пряди и тянулись за следующими — так, что скоро вокруг Картофельного Боба не осталось ни единого крепкого сучка, за который можно было бы ухватиться.