И, хотя Картофельный Боб уже накрепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть ничего из того, что успел себе представить… его вдруг рвануло за ногу с такой силой, что глаза ударились изнутри о веки и прорвали их, едва совсем не вылетев из орбит…
Он даже взвизгнул от боли, такой внезапной и пронзительной.
Руки его мотанулись в пустоте, словно концы одной оборванной веревки — Картофельный Боб даже растерял всю траву из стиснутых кулаков… Её оказалось много до одури — целые пригоршни жухлого крошева, измельчённого его отчаянной хваткой удержаться на краю — и это облако мятого сена взорвалось перед Картофельным Бобом, перед его выпученными глазами, и загородило его от полетевшего навстречу дна…
Да, он и правда упал…, но упал совсем недалеко… повис, пойманный чем-то за ногу…раскачиваясь, как маятник над бездной.
Почему-то Картофельный Боб сразу же вспомнил о тучном дядюшке Туки и об обещании позаботиться о его, Картофельного Боба, судьбе. Он и раньше плохо понимал людей, а сейчас — совсем уже запутался… Кто был ему другом, кто просто его жалел, а кто только смеялся над ним, уговаривая выполнять всякие нелепые просьбы, такие смешные для окружающих — он никогда не был способен этого разобрать…
Да и до этого ли было сейчас?
Все мысли Картофельного Боба крутились около того факта, что его пусть понемногу, но тянут вверх… на большее его ума уже не хватало, даже на то, как именно его тянут — немилосердными рывками, едва не отрывая перехлёстнутую петлёй ступню от остальной ноги, будто хрупкий цветок от стебля… Так, одной ногой вперёд его и взволокли на ту же груду колючих кустов, с которой он только что соскользнул вниз. Потом проволокся под ним отвесный каменный откос, абразивно выскабливая ему щетину на подбородке.
Ведь при всём этом — он не переставал раскачиваться, подвешенный на веревке…, но его волокли, зигзагами волокли вверх по ноздреватому краю этой пропасти, где корням упрямых кустов было тесно от туго натолканного между ними камня.
Пока Картофельный Боб волокся, он потихоньку, урывками, рассмотрел и другие, даже малейшие детали того, чем была наполнена эта пропасть, прерывающая мир — вовсе не сплошным однородным камнем, как ему показалось вначале. Да скальные стены стояли отвесно, но меж ними теснился не только обломчатый дикий гранит… попадался и отчетливо-искусственный рыжеватый кирпич, и бесцветное бетонное крошево и даже плоские коросты содранного с шоссе старого асфальта — всё раскисшее, как сухари на дне тарелки с недоеденной похлебкой.
В этих кучах, громоздящихся на дне пропасти, он видел терриконы из сопревшей древесной коры, изглоданной исполинскими железными челюстями… и рыбьи скелетики редких уцелевших ветвей … видел он и цельные куски дерева — то расщепленные доски паллет, то лопнувшие по шву пузатые бочонки, а то и расшибленные надвое катушки из-под металлических тросов. Весь мусор от картонажных фабрик, частных пивоварен, больших и малых федеральных строек… всё, разложившееся до такой степени, что почти стало землей… на которой, однако, не росло ничего, кроме бурьяна, да и тот — скорее прозябал, чем процветал.
Пока он раскачивался над всем этим хаосом, внизу пару раз отсверкнул металлический блеск — и тогда взгляд Картофельного Боба выхватывал что-то изогнутое, искореженное, сплющенное до неузнаваемости… изржавленное в труху и всё равно продолжающее ржаветь.
Мелькнули под ним какие-то тёмные борозды, истлевшие лоскуты, похожие на сгнившую от старости мешковину… какие-то закрученные спиралью прутья… юркнул и пропал из виду почти новенький дощатый ящичный бок — такой светлый на общем неразборчиво-грязном фоне, только чёрные каракули букв пачкали одну из граней… Снова сизый металлический блеск — витая пружина торчит из грунта… И глина, жирная и жёлтая, как только что разбитое яйцо… Потом — целый рудный пласт чего-то белёсого, вконец раскисшего — если бы не редкие уцелевшие лоскуты, свешивающиеся в поле зрения, то Картофельный Боб ни за что не понял бы, что это спрессованные отходы картона — неведомые металлические челюсти хорошо поработали и тут, разжевав всё до состояния серого ила…
Снова камень и снова земля, в которой всё чаще и чаще попадались его взгляду узнаваемые вещи, будто взгляд Картофельного Боба поднатаскался выискивать целое среди хаоса свалки: вот куски битого фарфора, бесформенные, как накрошенная рыбья чешуя, и несколько относительно целых тарелок, выброшенных, верно, за компанию…, а вот множество вразнобой торчащих из мусорной кучи грампластинок — те, наоборот, чёрные, как уголь, и на фоне дроблёного асфальта различимые лишь по белым, желтым и золотым этикеткам в центре.