Картофельный Боб никогда раньше не видел грампластинок, и вряд ли даже знал, что пока Оркестровое Братство не освоило более компактный способ звукозаписи, и грампластинки стали никому не нужны — именно с таких вот чёрных кружков и звучала когда-то мелодия, что заставила его сначала грезить о месте «далеко-далёко», а потом и вовсе отправиться в этот опасный пусть… Но, болтаясь на невесть откуда взявшейся веревке, он, конечно, не стал удивляться такому сложному и красивому слову, взявшемуся словно бы ниоткуда — на это всё равно не хватило бы времени, стена пропасти рывками проволакивалась мимо. Картофельный Боб ещё успел разглядеть внизу утлый строительный мусор, мешанину деревянных рам… увидел большущее колесо, должно быть от Буса — протёртое аж до проволоки на резиновом боку… к ужасу своему увидел труп большой пегой собаки, не очень старый ещё — лоскуты свалявшейся шкуры, табачного цвета подпалины на шерсти. Собака лежала на краю одной из куч — задние лапы и хвост свешивались над пустотой…
Картофельный Боб не успел в полной мере осознать, насколько это закономерно — смерть животного, ступившего на ядовитую почву… не успел ужаснуться своей едва не свершившейся судьбе… его дёрнули за ногу ещё раз, раскачав куда сильнее прежнего и чувствительно брякнув лицом о каменную стену пропасти… потом сплошной камень около его глаз вдруг прорезали живые корни — крепкие нитки корней, латающие края этой ужасной загнивающей раны, которой, как оказалось, и был Великий Каньон… Потом из пропасти выдернули не только его самого, но и взгляд его тоже — он кубарем перелетел через тот валун, что недавно послужил ему трамплином, выкатился на обочину, рокоча гравием под локтями.
Он вдохнул — оказывается, всё это время он так и задерживал дыхание — терпкий запах бензиновой гари и нагретой асфальтовой смолы… как он не был противен Картофельному Бобу, но этот жадный глоток жизни всё же перебил мёртвый стоялый запах пропасти, и тогда Картофельный Боб будто очнулся вдруг, ощутив себя лежащим на чём-то жёстком и колющем, но, вроде бы вполне прочном…
…спина его ёрзала по обочине, а затылок скрёб по асфальту…
…и ладони его вскапывали и пересыпали гравий…
…и каблуки туфель, которые ему всучил дядюшка Чипс, смогли наконец выдавить в гравии углубление и обрести опору в нём…
…и чьи-то густые тени ложились на Картофельного Боба, укрывая, точно ватное одеяло…
Мокрый от пережитого, хоть выжимай, изодранный колючими кустами до лохмотьев, он лежал на шоссе… и люди, стоящие вокруг и над Картофельными Бобом, роняли на него бесчисленные тени …
Картофельный Боб осторожно пошевелил той ногой, за которую его волокли, но петли на щиколотке больше не было. Нога ещё помнила эту сминающую хватку — ныл поврежденный сустав, и штанина была вся перекручена. И если бы не это, то Картофельный Боб уже через минуту и не вспомнил бы, что падал куда-то, и что все эти люди, бросающие на него свои тени сейчас — тянули Картофельного Боба за ногу из пропасти.
Но нога понемногу переставала болеть… и минута, накинутая сверху — тоже истекала понемногу…, а потому Картофельный Боб перестал кричать и, загородившись кровоточащими ладонями от взглядов, сам осмелился посмотреть вверх.
Люди над ним — хлопали ладонью о ладонь… видимо, отгоняли подальше страшных птиц, как научил их всех добрый дядюшка Чипс.
Так много ладоней хлопало, так много незнакомых лиц плавало над ним…, но первым, кого Картофельный Боб увидел — был дядюшка Туки. Синий форменный пиждак смешно топорщился у него на плечах, потому что пиждак был расстёгнут и разорван по подмышкам… Галстук сбит на сторону, и несколько пуговиц на рубашке вырваны с мясом, и рубашка тоже распахнута до пупа — выглядывала наружу курчавая потная грудь. А всё, что оставалось ниже расстегнутого — было мокро… огромные тёмные пятна начинались от рваных подмышек дядюшки Туки, и сползали на округлые бока, доходя аж до самого ремня, с пряжкой в виде большущего колеса…
Лицо дядюшки Туки также покрывали крупные градины пота, а само лицо было тёмно-багровым, распухшим — словно плод перезрелого томата. Даже красивая синяя фуражка на голове дядюшки Туки, и та пострадала — была сбита набок, козырёк нелепо накрывал толстое ухо, а лоб, выставленный словно напоказ, облепляли перепутанные намокшие волосы.