Бедный… бедный и глупый дядюшка Туки…
Картофельный Боб хотел было закричать и предупредить дядюшку Туки об опасности, предупредить о глупости, которую тот собирается сделать… но, как это часто с ним бывало — разволновавшись, он позабыл все слова, которые следовало выкрикнуть. Немудрено — в его мыслях была сплошная клокочущая каша. Слишком уж многое Картофельный Боб увидел и почувствовал за одно короткое утро.
Он напрягся, пытаясь выдавить эти потерявшиеся слова из своей головы, как давил бы занозу из пальца, но в итоге — лишь обессиленно затрепетал щеками.
А непоправимое всё-таки случилось — загорелая рука дядюшки Туки уже тянула кверху козырёк фуражки, и та уже следовала за козырьком, покидая голову. Солнце спикировало на них, как объятая пламенем птица — с налёта забившись под фуражку, в синюю тень под нею… нетерпеливое настолько, что почти подталкивало дядюшку Туки под локоть. От потрясения ли… или же от неотвратимости беды, но у Картофельного Боба вдруг прояснилось в голове — забытое нужное слово само выпрыгнуло с языка, но кровожадное солнце и тут было начеку — оно тотчас опять нестерпимо полыхнуло по его глазам, залепило Картофельному Бобу рот… кляп горячего горького воздуха протолкнулся в его горло и затвердел там… и вместо окрика, который мог бы спасти пусть и сердитого, но всё равно бедного дядюшку Туки — у Картофельного Боба получилось выдавить лишь жалкое и невразумительное «мя-мя-мя…»
Ничего не прибавили эти немощные слова к гулу ветра, что бесцельно сновал за краем обрыва.
Никого они не спасли, и ничего не изменили. Видимо, полагаться на слова — вообще не стоило…
Ничего нельзя было сделать…
Дядюшка Туки снял свою фуражку, и тотчас солнечная сковорода опустилась… нет — обрушилась на него сверху. Под фуражкой тоже было мокрым-мокро… должно быть не меньше, чем мокро было в подмышках дядюшки Туки — Картофельный Боб услышал масляное скворчание пота, словно это племянник тетушки Хаммы на заднем дворе её ресторанчика уронил нежный кусок бекона на гриль. Картофельный Боб даже увидел клубы пара, что перекрученным столбом прянули от голой головы дядюшки Туки. Этот пар был жёлт, как дым от сжигаемой палой листвы.
Мгновением позже Картофельный Боб понял, что это и был дым!
А как же могло выйти иначе? Пот в волосах дядюшки Туки просох моментально, только и успев, что заскворчать… А в следующее мгновение — голова дядюшки Туки вспыхнула… сразу вся… беззвучный рыжий огонь распрямил шевелюру дядюшки Туки и поглотил её — волосы, вставшие торчком, пылали, как костёр… как подожжённая сухая копна… как пожар на спелом злаковом поле…
Тёмно-рыжий огонь источали плотные корни волос… ярко полыхали отдельные пряди, посылая дрожащее пламя по всей длине, и почти ослепительными, рвущимися на ветру искрами, раскалялись вихрастые кончики.
А ветер, никого не жалеющий озорник-ветер, налетевший со стороны пропасти — сносил это пламя, накренял беззвучный рыжий костёр набок, сваливая целые снопы пепла на воротник дядюшки Туки и его широченные синие плечи.
Дядюшка Туки запрокинул голову и тогда огонь перекинулся на его щеки, множеством коротких искорок проколов подбородок.
Картофельному Бобу почудилось, что слезами и воем были полны не только его рот и его глаза, но и весь мир вокруг…
Ему было несказанно жаль строгого дядюшку Туки, чья голова горела сейчас.
Пусть дядюшка Туки был строгим, но он был хорошим… он был другом дядюшке Чипсу, а значит и ему, Картофельному Бобу — он тоже был другом. Он обещал заботиться о Картофельном Бобе, обещал привезти его обратно на поле, когда это будет нужно, он даже поймал Картофельного Боба за ногу, когда ветер уговорил того спрыгнуть в пропасть… А сейчас — голова дядюшки Туки горит медлительным рыжим огнём… и чего стоят теперь его обещания?
Кто теперь вернёт Картофельного Боба обратно на его поле?
Дядюшка Туки кричал ему что-то сквозь огонь…, но Картофельный Боб не понимал ни слова.
Это пламя, охватившее волосы дядюшки Туки, оказалось коварным и хитрым. Оно не ревело и не трещало, не поджигало прочий мир вокруг, но странным образом делало крики дядюшки Туки совсем беззвучными… это пугало Картофельного Боба едва ли не больше, чем факельные взмахи горящей головы. Губы дядюшки Туки явственно шевелились в огне, но это было тщетное и бесполезное шевеление — так изгибал и распрямлял тело один из тех вредных червяков, что Картофельный Боб сам в пригоршнях относил на костер. Кольца и петли чужого страдания — абсолютно беззвучные, и оттого непонятные, нечитаемые… просто извивы тела, палимого на угольях.