И ещё… нигде, сколько Картофельный Боб не вставал на цыпочки и не вытягивал шею — не было видно ни самого дядюшки Туки, ни пепла с его головы.
Должно быть, — с жалостью подумал Картофельный Боб, — солнце сожгло его до самых подмёток…
Или он не удержался на краю пропасти и упал на самое дно — в топкий ил ручья. Бедный дядюшка Туки.
Картофельный Боб вздохнул и попытался сгрести свои мысли в кучу — как собирал бы рассыпанную корзину картофеля. Он представил себе, как пустой Бус, без водителя на привычном месте, мчится дальше по шоссе…, а плетёная рукоять руля вращается сама собой. Бус уехал на ту сторону железной паутины — теперь, когда дядюшки Туки не стало, и Бусу незачем было более сдерживать свой вечный бег около участка шоссе, на котором тот умер…
О том, что вместе с Бусом исчезли и все прочие пассажиры — Картофельный Боб как-то и не подумал…
Дядюшку Туки он знал, и потому жалел, но прочие люди — только пугали его своими криками. Что было ему до них? Он горевал лишь о дядюшке Туки: сердитом, но хорошем, который спасал его много раз — сначала от этих крикливых незнакомых людей, потом от пропасти, от надвигающегося каменного дна… и, наконец, от солнца — пусть и ценой своей собственной жизни.
Ещё он думал о дядюшке Чипсе — тот ведь отдал ему пиждак Папаши и отдал шляпу, которую Картофельный Боб потерял. Какой же он растяпа! Ему было отчаянно стыдно — теперь, без этой шляпы, и дядюшка Чипс не сможет поехать на своем тягаче за поворот шоссе, как он мечтал… и как говорил о том с Картофельным Бобом. Слишком дорогую цену заплатил Картофельный Боб за своё неуклюжее любопытство — смерть одного доброго дядюшки и вечное заточение в их маленьком городке для другого. Совсем непомерная выходила цена для одного неполного дня…
От этой мысли у Картофельного Боба подогнулись ноги… он опять уселся среди грампластинок, сомкнув колени и обхватив их руками.
Та пустота, что поселилась сегодня в его груди — так разрослась, что уже ощутимо мешала дышать. Картофельный Боб, почти надрываясь, сделал несколько глотков колючего воздуха… Постепенно ему стало чуть легче… Мир, пусть и открылся ему самой пугающей из сторон, всё-таки продолжал быть — мерно пылила даль, клокотал ручей на дне и давились облака на небе, выжимая всё больше будущего дождя друг из друга.
Гляди-ка… — подумал Картофельный Боб. — Даже облака не желают парить над этой пропастью, куда я свалился…
Он понаблюдал немного, как облака толкаются в небе — они, и правда, не желали перетекать через край, только самых слабых и рыхлых вытесняли сюда. Они просились назад — не отплывали далеко, обиженно и неприкаянно слонялись у самой кромки обрыва…
— Мне тоже нужно вернуться, — вслух сказал себе Картофельный Боб и громко всхлипнул… — На моё поле…
Он в изнеможении прикрыл глаза, и поле распахнулось вдруг перед ним — ласковые плети картофеля, сладкие глубины около их корней… пушистая земля, пеленающая их клубни и его ладони. Он мысленно зачерпнул всё это руками и прижал к лицу…, но поле задрожало в его горстях, когда он сделал так — зарябило, как самый дальний мираж, рождённый стеклянным лбом Буса… и потекло прочь из ладоней…
Он обнаружил, что пытается карабкаться на один из уступов, скребёт ногтями неподатливый гранит.
Картофельный Боб отпрянул, едва не сверзившись с кучи ещё глубже, и проследил взглядом всю ту отвесную высоту, что отделяла его от плоского мира снаружи. За несколько отчаянных попыток ему удалось вскарабкаться едва ли на высоту собственного роста… и всякий раз он обрывал ногти и съезжал вниз. Все раны на его ладонях вскрылись и обильно кровоточили — каждая складка камня, каждая ухватистая трещина вскоре оказались алыми и скользкими…
Это пропасть была западнёй. Была его могилой…
Как он мог уйти от своего поля? Зачем он, глупец, только помыслил об этом? Какое наваждение погнало его в «далеко-далёко»?
В ярости, совсем ему несвойственной, он лягнул одну из грампластинок, ребром впившейся в грунт мусорной кучи, а оттого — стоявшей стоймя… прямо по золотому кружку в центре.
Пластинка лопнула, разлетелась по ветру вспышкой угольно-чёрного пера, как какая-нибудь страшная птица, поднятая в воздух пинком…, а золотой кружок — подлетел на уровень его глаз и несколько раз быстро-быстро провернулся перед ними… Надпись на нём гласила, что запись была сделана студией «Континенталь Рекордз» в сопровождении симфонического струнного оркестра по заказу Оркестрового Братства в каком-то довольно давнем году…, но Картофельный Боб, конечно, не знал букв, а потому это странное совпадение — не произвело ни малейшего впечатления на него…