— Куда ж я денусь, — все еще не решаясь произносить слово отец, сказал Корякин, — а ты как здесь оказался?
— Да уж скоро год, как вернулся. Совсем вернулся и видишь, дом заново построил, здесь теперь и помру.
Словно услышав причитания отца, появилась на пороге мать, охнула, схватилась за сердце и опустилась на скамейку у входа. И тут Корякина охватил жгучий стыд, за длительное молчание, за лишенное любви и уважения отношение к матери долгие годы. Он обнял мать, заглянул в ее выцветшие глаза. Маленькая и худенькая она была легка как пушинка, но теперь в ней было что-то новое и неожиданное, такой ее он раньше не видел. Держа ее одной рукой и не выпуская из другой чемодан, пытался понять перемены и вдруг понял — она была совершенно трезвой, впервые за много лет. Словно поняв сына, мать заторопилась:
— Идем в дом, сынок, в наш дом. Смотри, какие хоромы отец нам за год выстроил. Для тебя и твоих детей строил, чтобы не хуже чем у других было. Вот приведешь молодую жену, и заживем мы как все люди, хватит тебе одному по свету мотаться. Вон отец и то вернулся, — причитала она, словно спешила высказаться за многолетнее молчание.
— Ты сына-то отпусти, лучше приготовь нам что-нибудь посущественней, он ведь с дороги. А ты, Алексей, на второй этаж поднимайся, он для вас с внуками. А как сполоснешься — спускайся, я этой минуты долго ждал, по русскому обычаю обмыть твой приезд нужно.
Корякин поднялся на второй этаж по широкой и удобной лестнице. Небольшой холл заканчивался стеклянной дверью ведущей на балкон. Справа и слева по три двери, на тех, что слева, красивые таблички с мордашкой малыша. Алексей открыл среднюю дверь справа и оказался в просторной душевой, с ванной и джакузи. Из нее две двери вели в одинаковые просторные спальные, из окна которых открывался красивый вид на реку и сосновый бор на противоположном берегу. Он не выдержал и с разбегу плюхнулся на кровать, упругий матрац бесшумно принял его, тело расслабилось и сразу же захотелось отдохнуть.
— Размахнулся папаша, — подумал он. — Это сколько же нужно было денег на такие хоромы? Откуда они у него? Вот это сюрприз так сюрприз!
Приняв душ, надев новую рубашку и брюки, Алексей спустился в столовую. Стол был накрыт, отец возился на кухне, раскладывая по салатницам белые маринованные грибочки, соленые грузди и огурцы. Через минуту показался в дверях с подносом и Алексей внезапно заметил, что он прекрасно выглядит, значительно лучше и моложе, чем тогда при встрече в Германии. За ним вышла мать в светлой блузке с вышивным воротничком и пышными рукавами. Такой он видел ее впервые. Его поразили красивая юбка и ее ноги в туфлях на высоком каблуке. Не скрывая удивления, невольно произнес:
— Ну, вы даете! Такими я вас никогда не видел. А мать-то наша оказывается красавица! Это что ж ты с ней сделал, отец?
Лицо матери вспыхнуло в смущенной улыбке, заблестели глаза, которые до сих пор Алексей помнил со всегда опущенными веками. Отец засмущался, но быстро взял себя в руки.
— Это мать сама заново родилась. Я ее тоже раньше другой помнил. Когда вернулся, она меня и слушать не хотела, неделю в бане жил, а потом пришла и сказала — ладно давай попробуем начать новую жизнь. С тех пор и живем, душа в душу.
— Раз так, отец, наливай, я хочу выпить за вас, за ваше запоздалое счастье.
Отец наполнил два стакана, мать налила себе сок, и сын понял, что мать после многих лет запоя смогла переступить черту с прошлым. Оказывается это так просто, если подарить женщине счастье быть любимой, которого она до сих пор не знала. Выпили по второй, затем по третьей. Алексей смотрел на мать, которая впервые не прятала глаз, смотревших на сына с любовью и, как ему казалось, с какой-то надеждой. От этого взгляда ему захотелось попросить прощения за то, что был не справедлив и многие годы совсем не заботился о ней, но он все еще не мог избавиться от прошлого, и что-то удерживало его от признания.
— Как все же ты решился вернуться, отец? Или в Германии теперь хуже, чем здесь, а может, на русских там теперь смотрят по-другому?
— Да нет. В Германии, с тех пор как мы виделись с тобой, многое изменилось к лучшему. На русских стали смотреть без страха и их там теперь много. А я и сам стал смотреть на себя иначе, это верно. Особенно после того, как умерла Хельга. Она оказалась порядочней, чем я считал, и в завещании своем все мне отписала. Родственники, хотя особенно и не требовали, но через нотариуса и адвоката намекали, что если я вернуться в Россию вдруг соберусь, непременно поделиться нужно. Вот и оставил я им дом, землю, ферму в Баварии и мастерские в Гамбурге. За это мне деньги приличные отвалили — до смерти нам хватит, да и пенсию я немецкую получил такую, какую у нас в России академики не получают. Дом настоящий построил, хочу дело свое завести, ко мне здесь относятся как к пострадавшему от советской власти, и препятствий не чинят. Ты-то не забыл наше кузнечное ремесло? Мать сказала, что ты и в армии им занимался. Может быть, вместе и возьмемся?