— Не знаю, что ты там, в бане надумал, а я хочу за тебя выпить, за подарок, который ты мне сделал.
— Это ты мне подарила такое, чего я раньше и не знал, — возразил боцман.
— Не перебивай, пожалуйста. Вот я с мужем десять лет прожила, двоих детей родила, а такого не знала, и слов таких он мне не говорил. Вот за это тебе спасибо, и дай бог тебе здоровья и всего наилучшего.
— Что это я такое говорил в экстазе, — подумал он.
Поскольку припомнить ничего не смог, все еще не поднимая глаз, принялся за щи. Поесть Корякин любил. Не страдая отсутствием аппетита, ел практически все. Любить пищу судовых поваров в принципе нельзя, выбор продуктов у них скудный, овощей и специй не хватает, да и нормально готовить в условиях качки иногда просто нет возможности. Поэтому ел, что дают, не стесняясь попросить добавки. В этот раз щи были, по его мнению, исключительно вкусны, но попросить еще он постеснялся, однако Галина и здесь его удивила:
— Настоящие мужики любят мослы погрызть, а я в этот раз их сохранила. Будешь?
Смущенный Корякин молча покачал головой, но потом отказался.
— Да ты не стесняйся, — она поставила на стол миску с мозговыми косточками. — На меня внимания не обращай, я за это время посуду помою. Скажи мне — ты женат?
— Нет. И никогда не был.
— А что так? Убежденный женоненавистник? Вроде ты не из стеснительных?
— Да так уж получилось. Некогда было. Мать кормить пришлось. Когда отец у нас пропал, я еще малой был, а потом для себя хотел пожить. Отец решил лучшей доли искать. Кузнецом он был, его каминные решетки за границей показывали, в самой Германии, а я решил мир посмотреть, да вот и загляделся.
— А вот мой отец не просыхал, да еще и руки распускал. Тетка меня в двенадцать лет забрала из Харькова в Таллин детей своих нянчить. Мужика у нее не было, а детей троих имела. Пришлось мне с ними вертеться, а очень хотелось учиться. Ты, наверное, не помнишь — на этом месте была у тетки хибара и огород. Ей как многодетной от работы участок выделили. Лето мы здесь у моря проводили.
— Я тебя запомнил, Галина. Ты иногда к Марте забегала, — перебил ее Корякин, — только сразу я тебя не признал, уж больно разница с прежней большая.
— А вот я тебя сразу признала и остановила не случайно. Не нужно, Алеша, тебе туда ходить. У нее детей пятеро. Федор от нее без ума, и отец он хороший.
— Понял я это, Галина. Да и не собирался. Так вспоминал ее иногда, совесть мучила — сбежал, даже не попрощавшись. Это Федор виноват, я его просил в гостиницу отвезти, а видишь, как вышло.
Она закончила мыть посуду, подошла к столу и села рядом.
— А я, Алеша, рада, что так. Я ведь девять лет без мужа, хотя и не вдова.
— Как это, — не понял он
— А вот так — сбежал мой муженек. Письма изредка пишет, обещает вернуться, да никак не решится и развода не дает. На детей, правда, иногда денег немного присылает, да я и сама неплохо зарабатываю.
— Так взяла бы сама и поехала к нему узнать, чего он резину тянет.
— Да как же я к нему в Канаду-то поеду без его приглашения?
— В Канаду? Да что ж он так далеко от тебя сбежал? — удивился он.
— Не от меня он бежал, Алеша, а от советского строя. К своему отцу, который еще во время войны бежал в Швецию, а потом в Канаду, — она посмотрела на часы и встала.
— Пора, Алеша, баньку топить, обещали ведь Федору. За три часа она как раз дойдет.
Каменку он растопил быстро, сухие березовые дрова горели весело. Алексей баню очень любил. Его отец поставил свою на самом берегу Луги за домом, и с детства топить ее было его обязанностью. Парился сожитель матери, подолгу выбивая веником из себя сивушный дух, смывая грязь пьяных похождений, и на время становился нормальным человеком. Мать выходила из бани счастливая, помолодевшая и дня три с ее лица не сходила улыбка. Но потом все начиналось сначала — пьянки, побои, ругань.
Пока он предавался воспоминаньям, Галина застелила чистыми простынями лежаки, достала полотенца и принесла из гаража веники.
— Налей в бадейки кипятку, Алеша. Воду возьми из бойлера в предбаннике, веники запарим. А я добегу до угла, кваску в киоске куплю, люблю хлебный дух в бане.
Он налил воды, перевязал веники, когда хлопнула дверь и в предбанник вошла Галина. Поставив в холодильник квас, она прошла к нему в баню. В ней было уже тепло, и он сидел на скамье в одних трусах.
— Ух, ты, быстро нагревается, — сказала она, расстегивая ворот халата. — Тебе не холодно?
— Пар костей не ломит, — ответил он, глядя на ее грудь, и неожиданно для себя попросил: — Не прячь фигуру, иди ко мне.
— Какой же ты ненасытный, — она села к нему на колени, прижалась грудью. Счастливые ее глаза смотрели на него без стыда. — Что же мы делаем, Алешенька, — шептали ее губы, а руки все крепче и крепче обнимали его шею.