Быть может, ей и вовсе никто не был нужен. Ей нужно было узнавать и чувствовать себя, парить над миром, в том совершенном состоянии безмятежной гармонии и единения со всем сущим. Тогда она училась летать, быть волшебницей, ткать нити своей судьбы. Полёт был прерван. Грубо, бестактно и бестолково.
Родителей было жаль и приходилось спускаться в их угрюмый беспросветный мир, влачить жалкое существования, урывая украдкой счастливые мгновения прикосновения прохладной воды к разгорячённому телу, тёплый луч солнца на щеке, пение птиц, запахи разнотравья, воды и лета, вкус спелых ягод… Ей так нравилось чувствовать этот мир и восхищаться им!
«Если жизнь твою как киноплёнку прокрутить на много лет назад,
Когда ты была простой девчонкой чистой-чистой как весенний сад.
Вижу тень наискосок, рыжий берег с полоской ила;
Я готов целовать песок, по которому ты ходила»
Пел под гитару Мишка и пронзительно смотрел ей в глаза при всей компании.
Она помнила эти пророческие слова и пронесла память о них через всю жизнь. Шорты тоже помнили, будто живые они потеплели, шевельнулись и выпали из рук. Эту незамысловатую, заезженную песню только ей, ей одной посвящал Мишка. Дороже этих слов она и не слышала потом никогда. Знала бы она, что спустя четверть века, в эту тёмную южную ночь, будет прокручивать свою жизнь…
Больше никто не пел ей песен, не ухаживал и не говорил красивых слов. Она дважды бессмысленно вышла замуж, когда сказала мама. Развелась по её приказу тоже. Безропотно отдала маме на воспитание свою дочь. Разве могло быть иначе, ведь мама всегда знает лучше, ведь умудрялась она всегда «видеть её как облупленную». Так противно прожить эту «облупленную» жизнь. Облупленную мамой жизнь. С мамой под кожей, у сердца, с протянутыми к её душе когтистыми лапами.
Лето подходило к концу. Последние дни августа терпко пахли яблоками и прелой листвой, ночи становились прохладнее, дачники потихоньку собирались и уезжали в город. Их компания редела, и сиротливо жались к костру оставшиеся местные и последние, не уехавшие, дачники. Проходили и её последние деньки. Родители спешно выкапывали картошку и собирались, чтобы уехать к первому сентября. Боцман исправно заходил за ней гулять, он был местный, ему не нужно было уезжать. Они всё также молчаливо бродили по деревенским дорожкам. Всё чаще прятались на крыльце заброшенной деревенской школы от прохладного ветерка и ставшего теперь частым моросящего дождя, предвещавшего осень и расставание.
Школа была примечательной и значимой для неё. Построенная ещё в начале двадцатого века дворянином, владевшим имением в этой деревне, обычная деревенская изба, не была обычной для неё.
Всю свою жизнь по ступенькам крыльца, на котором они сидели теперь, поднималась её бабушка. Бабушка была единственной бессменной учительницей и директором этой сельской школы. Каждый день она касалась перил этого крыльца, с разными мыслями и чувствами входила в дверь. Её отец, бабушкин сын, вбегал в эту школу шаловливым учеником и тоже касался крыльца. Потом, когда бабушка ушла на пенсию, закрыли и школу. Может больше не нашлось такого преданного своему делу учителя, может детей становилось всё меньше и держать целую школу в небольшой деревне стало невыгодно. Теперь старый дом, вслед за недавно умершей бабушкой, медленно погибал на глазах равнодушной деревни.
Уютное крылечко согревало душу и пусть рядом был молчаливый и непонятный человек, которого она так и не узнала за целое лето, ей всё равно было хорошо сидеть на тёплых деревянных досках, прикасаться к стареньким перилам, будто они помнили историю её семьи и тихонько нашёптывали её ей.
Если бы Боцман тогда не молчал, она бы сумела понять его. Она знала бы как он относится к ней, нужна ли она ему, зачем он с ней, как им быть дальше… Но он молчал. Может и сам не знал, также плыл по течению…
Тридцать первого августа она уехала вместе с родителями из деревни, предварительно договорившись по настоянию мамы, что Боцман на своём мотоцикле будет приезжать к ним в гости в военный городок, а ещё из совхозных мастерских, где стоял единственный на всю деревню телефон, будет иногда ей звонить. Вряд ли это было нужно, но она сделала всё, как сказала мама. Разве могло быть иначе?
Мишка уехал на день раньше. Спев ей свою последнюю пророческую песню:
«А пустынные аллеи снова мокнут под дождём,
Мы с тобой сегодня вместе вечер проведём.
Пусть хрусталь с небес и льётся
Мне уж всё равно -
Мы с тобою расстаёмся.
Пусть, пусть падает дождь…»
И всё было именно так: крупные хрустальные капли сверкали в свете единственного деревенского фонаря, их поредевшая компания сидела на том самом крыльце школы, и они с Мишкой прощались без слов, на глазах у всех.