В городе Тамбове при военно-революционном комитете организуется добровольческий отряд, задачи которого ограждать уезд от налета разведочных отрядов генерала Мамонтова. Военно-революционный комитет призывает граждан оказывать ему всеми мерами помощь, принять участие в защите уезда и записаться в отряд добровольцев. Запись производится в революционном комитете.
Первым нарушил молчание Петр Васильевич. Он стал рядом с Устином, разгладил усы и снял картуз.
— Ну, товарищи, понятно вам, что рассказано в этой бумаге нашей советской властью? — С этими словами он высоко поднял над головой воззвание.
— Чего и понятней, малый ребенок поймет… — заметил Клим.
— А как же и что порешим?
— Оружия-то нет. Какое же вы войско? — опять поднялся дед Федор.
— Подожди, дед. Дай, Петр Васильевич, я скажу, — попросил Устин. — Товарищи! Я только два дня как с фронта, и вы можете мне поверить. Казаки Мамонтова идут сюда большой кавалерийской массой. Они захотят, чтобы вы вступали в белую армию. Они будут отнимать лошадей, фураж, хлеб. От них отбиться у нас нет оружия, а придут казаки — большое разорение будет. Я так, товарищи, думаю: возьмем мы своих лошадей, у кого есть, да поедем в город, в отряд, да не мешкать, пока нас тут не прихватили казаки.
— Ах, чтоб им треснуть! — заговорил Клим. — Надо, Семен, пожалуй идти.
Семен глубоко затягивался дымом.
— Петр Васильевич, да и ты, Устин Андреевич, — попросил Зиновей, — не торопите нас. Дайте подумать час, другой… Все ж таки бабы, ребятишки.
— Думайте, товарищи, — ответил Груздев, — мы рассказали все, а там ваша добрая воля. Потом чтобы не раскаивались.
Долго стояла толпа на улице, гомонила, стихала, расходилась, сходилась. Обо всем, казалось, переговорили, все было ясно, но каждый ждал: а не скажет ли кто-нибудь такое, за что можно было бы уцепиться и найти другой выход? Но другого выхода не было.
К вечеру Устин записал пятнадцать человек. Клим притащил спрятанный им наган и сознался:
— Во-время не сдал и боялся его оказывать, а тут, вишь, пригодился.
Семен принес винтовку и австрийский кинжальный штык. Но больше всех удивил односельчан дед Федор.
— Ты что, никак с нами в отряд надумал? — посмеялся Устин, когда пришел дед Федор.
— Эх, кабы я был молод! — с сожалением вздохнул старик и положил на стол старую шашку, без эфеса и ножен, пояснив:
— Внучок ею щепу колет, может в недобрый час и сгодится.
У Зиновея дрожали руки; он очень волновался и никак не мог свернуть цыгарку.
— Тебя что трясет? — спросил Устин. Зиновей махнул рукой:
— Настюха моя голосит, слезами изошла.
— Эка, ты не совладаешь с собой, — ответил с укоризной Петр Васильевич. Он знал Зиновея как боевого фронтовика и, вынув свой наган, сказал: — Я как председатель и все одно должен оставаться здесь, то ни к чему мне оружие. На, возьми.
Зиновей сразу повеселел.
Устин переписал людей, приказал готовиться, чтобы рано утром выступить в город. Попрощавшись с товарищами, он остался с Груздевым в сельсовете с глазу на глаз.
Стоял теплый вечер. По улице скриплеи возы. Крестьяне возвращались с поля, свозили на гумна пшеницу. На токах глухо постукивали цепы. Одинокий голос девушки выводил страдание. От горизонта медленно и лениво с отделялся кроваво-красный месяц, Груздев почесал за ухом и, завалив набок картуз, сказал:
— Обобрал ты меня, Устин. Мужиков у меня и так маловато было, а теперь я как шах, один над бабами воевода. — Он лихо закрутил усы и засмеялся.
— Ничего, Петр Васильевич, и мужики у тебя еще есть, и ребятишки какие уже повзрослели.
— Как сказать, а больше половины актива, почитай, ты у меня сгреб. Ну, ничего не поделаешь, раз надо… И откуда его нечистая сила, этого Мамонтова, на наши головы принесла? Ведь, скажи, чисто саранча.
Груздев побарабанил пальцами по столу, поправил фитиль лампы и, широко зевнув, как бы невзначай, спросил:
— Ну, был у Натахи Пашковой? Как она там?
— Горя она своего не почуяла, а я изболелся, глядя на нее с дитем малым.
— А какое такое горе? Да ты садись поближе да растолкуй без загадок.
Груздев придвинул табуретку. Устин сел и, положив на стол локти, начал не торопясь рассказывать…
— …И вот сошлись мы… Стрелял в меня, гадина. А когда я за ним погнался, он наутек. Конь у него добрый, вот завтра увидишь. Уйдет, думал, вражина. Только нет, не ушел. Два раза из винтовки в него саданул. А когда подъехал к нему, увидел помутневшие глаза его проклятые и зубы ощеренные, будто и после смерти на меня грозился. Ну, да ладно об нем толковать. А вот Антона Селезнева не могу забыть.