— Да знаю я. Я не сказал прямо, что не выполню этот приказ. Но я заявил, что в этом случае мне не останется ничего другого, как подать в отставку.
— А они что?
— О, тут началась такая буча! Почти каждый из сенаторов воевал, кое-кто из них служили в регулярных войсках на передовой. Они все за меня, но есть целая группа из бывших бояр и римских аристократов, которые увидели сейчас шанс захватить власть. Мы избавились от ига орды, и, по их мнению, пришла пора вернуться к правильному порядку вещей и восстановить их права. У них была власть. Они потеряли ее, но так и не смирились с тем фактом, что произошла настоящая революция.
— И что же будет дальше?
— Они хотели сегодня же создать сенатскую комиссию, которая провела бы расследование деятельности Пэта и Винсента. Слава богу, Марк уговорил их отложить это на несколько недель.
— Итак, ты рассчитываешь на то, что первый полет дирижабля докажет твою правоту.
Эндрю утвердительно кивнул, встал с кресла и подошел к полотну Рублева, висевшему над камином.
— Что самое интересное, если дирижабль не обнаружит на юге ничего подозрительного, наша песенка спета. Если же там что-то есть, «Партия Союза» завопит, что «Дом превыше всего» связывает военным руки и армия должна иметь больше свободы в выборе средств для решения своих задач. — Эндрю покачал головой. — В этом заключается весь парадокс. Если мы выигрываем, то оказываемся в проигрыше, и наоборот. Я чувствую, что мы что-то найдем на юге, и молю Бога, чтобы там ничего не было.
— А если там ничего нет?
— Тогда я подам в отставку. Возможно, это защитит Пэта, но я почти уверен, что Винсенту придется уйти из армии по политическим соображениям. Вся эта история сильно ударит по «Партии Союза» на следующих выборах, и, чтобы удержаться у власти, им придется еще больше сократить военный бюджет. Жаль, что с нами нет Ганса. Уж он-то сразу бы разнюхал о замысле Фергюсона и нашел бы какой-нибудь способ провернуть все так, чтобы никто ни о чем не узнал.
Кэтлин подошла к Эндрю, обняла его за талию и подняла глаза на картину.
— У тебя слишком большой нос.
— Что? — удивился Эндрю.
— На этой картине. У тебя слишком большой нос, и еще он нарисовал тебе широченные плечи, как у Пэта.
Эндрю расхохотался. Он всегда мечтал выглядеть более атлетичным, и хотя полотно Рублева приводило его в смущение, втайне Эндрю был доволен тем, что художник изобразил его настоящим былинным богатырем.
— Неудивительно, что Линкольн так постарел за четыре года, — проворчал он. — Мы сражались на войне, где ставкой было существование всего нашего народа, а в Конгрессе и в Сенате находились люди, которые беспокоились только о своей собственной власти. Наши парни гибли десятками тысяч, а эти политиканы все подсчитывали свой рейтинг. Иногда я просто диву даюсь, как наша Республика вообще выжила.
— Я думаю, что Линкольн задавал себе этот вопрос каждый вечер, — отозвалась Кэтлин, положив голову ему на плечо.
Глава 4
В дверь постучали, и Ганс нервно вздрогнул. Напряжение отпустило его только после того, как раздались еще два условных стука.
— Входите.
Дверь открылась, в комнату вошли Кетсвана и Менда.
Ганс бросил взгляд на Алексея и Григория. Тревога на их лицах сменилась облегчением.
— Вы опоздали, — укоризненно произнес он.
— Карга с двумя своими подручными рыскали около моей плавильни. Я должен был оставаться рядом. Думал, у меня сердце разорвется, когда он остановился возле бункера и начал палкой ворошить уголь.
— Ты думаешь, он что-то подозревает? — выдохнул Григорий.
— Да нет, но я боялся, что один из моих людей совершит какую-нибудь глупость. Хуже того, парни в тоннеле могли бы услышать его постукивания и подумать, что это мы даем им сигнал. Ты ведь помнишь, три быстрых стука означают, что путь свободен и можно выносить землю наружу. Я каждую секунду ожидал того, что они поднимут крышку люка.
— Сегодня же ночью мы изменим систему сигналов, — заявил Ганс.
Григорий согласно кивнул.
— У тебя есть еще новости, Кетсвана?
— Боюсь, у нас возникла еще одна проблема. К моей бригаде сегодня приписали нового пудлинговщика. Он мне не нравится. Я поспрашивал ребят, но этого парня никто не знает. Мне он сказал, что был литейщиком в одном из чинских городов до того, как пришли бантаги.
— Так почему же его с самого начала не отправили на нашу фабрику? — спросил Ганс.
— Вот и я о том же. Он знает, как надо пудлинговать, но вместе с тем как бы не совсем уверен в том, что и как он делает, если ты понимаешь, что я имею в виду. Это, в общем-то, тонкости, но мне кажется, что ему кто-то наспех показал, как выполнять эту работу, и послал сюда.