Кроме того, в убежище живут личные секретарши Гитлера и несколько связисток. В общей сложности, здесь находятся также внизу около 600–700 эсэсовцев, включая охрану, ординарцев, канцеляристов и прислугу.
Если бы сука Гитлера осталась жива, ее, видимо, подарили бы Сталину вместо Бена. А четырех щенков поделили между самыми верными и преданными диктатору соратниками.
Гигантомания — старая российская имперская традиция. Вспомните: Царь-Пушка, Царь-Колокол, гора резиновых калош на Всемирной выставке в Париже (когда больше нечего было показать). Традиционная гигантомания была подхвачена большевиками и проявилась даже в собаководстве.
Была выведена новая порода — восточно-европейская овчарка. «Восточники» отличались от немецких овчарок своей массивностью, тяжестью, широкой грудью, прямой спиной, крупными лапами и высотой.
Если немецкие овчарки были высотой 60–65 сантиметров в холке, то восточно-европейские доходили до 78 сантиметров.
Это были настоящие гиганты. Их основная функция заключалась в охране советских границ и, конечно, лагерей.
Судьбе собак-охранников в послесталинское время посвящена повесть Георгия Владимова «Верный Руслан».
«В их голосах слышался изрядной толщины металл.
Были эти собаки почти одного окраса: с черным ремнем на спине, делившим широкий лоб надвое, отчего казался он угрюмым, короткость ушей и морды еще добавляла свирепости; стальной цвет боков постепенно менялся — от сизо-вороненого к ржавчине, к апельсиннооранжевому калению, а на животе вислая шерсть отливала оттенком, который хотелось назвать „цвет зари“.
Светился зарею пушистый воротник на горле, тяжелое полукольцо хвоста и крупные мускулистые лапы.
Звери были красивы, были достойны, чтобы ими любовались не издали…
В самом поселке их появление вызвало поначалу тревогу. Слишком уж рьяно прочесывали они улицы, проносясь по ним аллюром с вываленными из разверстых пастей лиловыми, дымящимися языками. Однако ни разу они никого не тронули.
А вскоре увидели, как они собираются словно бы для каких-то своих совещаний, часто оглядываясь через плечо и не допуская в свой круг посторонних. Своя была у них жизнь, а в чужую они не вторгались.
Не замечали детей и женщин, подчас ненароком задевая их на бегу — и удивляясь передвижению в пространстве странного предмета. Привлекали их внимание одни мужчины, и тут избрали они себе, наконец, определенное занятие — сопровождать мужчин в разнообразных хождениях: в гости, в магазин или на работу.
Завидев прохожего и установив еще за квартал его принадлежность к сильному полу, та или иная отделялась от стаи и пристраивалась к нему — чуть поодаль и позади.
Проводив до места, возвращались, ничего себе не выпросив. Когда же ей что-нибудь бросали съестного, собака рычала и отворачивалась, глотая судорожно слюну.
Никто не знал, чем они живы, в эту свою заботу они тоже никого не посвящали. Было от них, правда, единственное беспокойство: они не любили, когда собиралось вместе более трех мужчин.
Хозяин не любил его — это открытие всегда потрясает собаку, наполняет горем все ее существо, отнимает волю к жизни.
Потрясло оно и Руслана, хотя, казалось, мог бы и раньше догадаться. Мог бы и догадывался, да только легче бы, право, съесть всю банку горчицы, чем признаться себе в нелюбви хозяина.
Что же тогда, если не любовь, позволяла сносить все тяготы службы?
Что позволяло им всем, хозяевам и собакам держаться бесстрашной горсткой против тысячеглавого стада лагерников, на которых, только взбунтуйся они все разом, не хватило бы никаких пулеметов, никакой проволоки?
Что бросало Руслана в пленительную погоню за убегающим, в опасную схватку с ним?
Разве же не единственной наградой было — угодить хозяину? И разве только за корм прощал он хозяину незаслуженные окрики, хлестание поводком?
В молодости Руслан прошел все науки, для которых и рождается собака: он прошел общую дрессировку — всю эту нехитрую премудрость: „Сидеть“, „Лежать“, „Ко мне“ — блестяще себя показал в розыске и в караульной службе, но когда подвинулся к высшей ступени — конвоированию, инструктор засомневался, выдержит ли Руслан этот последний экзамен. И не на площадке его надлежало выдерживать, где всегда тебя поправят, а в настоящем конвое, где на всех одна команда: „Охраняй!“, — а там, как знаешь, сам шевели мозгами. И предмет охраны не склад, который никуда не убежит и особых чувств у тебя не вызывает, а ценность высшая и труднейшая — люди. За них всегда бойтся и не чувствуй к ним жалости, а лучше даже и злобы, только здоровое недоверие. „Ничо, — сказал тогда хозяин. — Обвыкнется. Не сорвется“. А сколько срывались! Сколько отбраковывали и увозили куда-то на грузовике, и то если собака была молода и могла пригодиться для другой службы. Познавшим службу конвоя один был путь: за проволоку.