Эстеты утверждают, что в рыбьих боях их прежде всего привлекают стремительная игра красок в прозрачной воде, пронизанной солнцем.
Кровавые зрелища — бои петухов и рыбок — не всем по душе, и любители забав кротких и утонченных выбирают состязания по воркованию голубей, что водятся в зарослях у обочин рисовых полей. Раньше крестьяне отлавливали их силками, приручали и наслаждались воркованием после трудового дня, сидя у порогов своих хижин. Клетку с голубем при этом ставили в тенистое место, продуваемое ласковым ветерком. Нежная эта птица музицирует только в самых комфортабельных условиях. Теперь появились специально выведенные певчие голуби. Но их вокальное искусство не пускают на самотек, а добиваются нужных результатов упорной тренировкой и — опять-таки! — специальным питанием. «Солдату один рис, а монаху — другой», — говорят в Тайланде. Так вот, голубям предписана пища поэтов и мечтателей: сорго, кукурузная мука, горох, порошковое молоко, кунжут, а перед состязанием еще и мелко нарубленные куриные яйца.
В отличие от открытого поединка петухов и рыб, где сразу видно, кто победил, результаты воркования оцениваются судьями на основании опыта, вкусов и пристрастий. (Примерно как у нас в футболе или баскетболе все ясно, а вот в фигурном катании или в прыжках в воду болельщики порой встречают решение жюри негодующим свистом.)
Голубиные судьи руководствуются чистотой звука, быстротой, регулярностью музыкальных фраз. Классическое пение звучит примерно так: «Нун-ку-ку, нун-нун-ку-ку, ну-нун-ну-нун, нун-ку-ку-ку…»
Соревнующихся помещают в клетки на расстоянии метра полтора друг от друга. Трое судей вслушиваются в голоса голубей, записывая очки по каждому пункту. Победителем считается птица, которая наберет большую сумму очков за десять минут.
(«Вокруг света», 1977, № 10)
Дело было на севере, в департаменте Па-де-Кале, в равнинном краю. В здешних пейзажах есть нечто щемящее — бесконечная скучная равнина под низким небом; могильные пирамиды терриконов и тянущиеся ввысь кафедралы заводов, дымящие, словно корабли в открытом море, домики из красного кирпича, скудные палисадники, девушки в платьях с пышными буфами, подающие местную амброзию — пиво; запах жареной рыбы с картошкой, жесткий акцент…
Неяркий край основательных людей, крепко вросших в нещедрую землю. Тем ярче прекрасное зрелище благородной страсти, какую являют сегодня — не чудо ли? — петушиные бои.
Итак, это было в Лансе. Представьте себе две-три сотни мужчин кряжистой северной породы, сидящих на грубо сколоченных скамьях вокруг так называемого «галлодрома» — обычно это заднее помещение кафе. Посередине площадка в 4–5 квадратных метров, огороженная металлической сеткой. Сверху свисает большая люстра. Представьте, вокруг ринга три сотни голубоглазых здоровяков в клетчатых кепках на головах, крепко посаженных на крутые плечи. Они сидят вроде бы спокойно, ведя неторопливый — по обычаю — разговор. Откуда-то выходит человек и подвешивает на веревочках две грифельные доски. На той, что слева, написано мелом: «Коши», на той, что справа, — «Рамбакур». На ринге появляются еще двое. Аудитория мгновенно смолкает, вытягиваются шеи. У тех двоих в руках большие фанерные чемоданы. Они наклоняются, с превеликими предосторожностями ставят ношу на пол: мать не могла бы более бережно нести новорожденного первенца. Но прочь сравнения: это петухи!
В зале тут же поднимается буря неистовства. Со всех концов несутся крики, призывы, в голосах людей слышатся мольба, надежда, угроза, вызов. Едва успеваешь уловить: «Коши — четыре тысячи! Да, четыре! Пять! Рамбакур — две тысячи!» Сравнить это можно разве что с биржей за час до открытия. Заключаются пари. Никаких записей, ничего — все на честности. Уж если вы оказались здесь, значит, вы человек, заслуживающий «доверия и уважающий дисциплину», как записано в № 1 «Официального устава петушиных боев», принятом и опубликованном «Федерацией петушатников севера Франции».