Будучи подвешенным в странной тишине за звуконепроницаемыми стенами, Чандон смирился с неизвестностью, со множеством противоречивых предположений относительно того, что произойдёт с ним дальше. Он либо выживет, либо нет, проходя через неведомые измерения со скоростью, превышающей скорость света. Но если с ним ничего не случится, то он сможет за какое-то мгновение достичь самых дальних галактик.
Его страхи и догадки были прерваны чем-то, что пришло как внезапный сон или смерть. Казалось, всё окружающее растворилось и исчезло в яркой вспышке, а затем перед Чандоном предстала быстро меняющаяся, изломанная картина – вавилонская путаница впечатлений, невыразимо разнообразная в своём бесконечном умножении. Ему казалось, что он обладает тысячами глаз, которые мгновенно воспринимали, как вокруг него в единый миг протекает множество эпох, как проносятся мимо бесчисленные миры.
Казалось, что цилиндр перестал двигаться, и исчез. Но мимо Чандона продолжали проплывать все солнечные системы, миры и времена. Он ловил обрывки и фрагменты миллионов сцен: предметы, лица, формы, аспекты и цвета, о которых он вспоминал позже, как наркоман вылавливает из памяти бредовые искажённые видения, вызываемые некоторыми галлюциногенами.
Он видел гигантские вечнозелёные леса лишайников, континенты великанских трав на дальних планетах систем Геркулеса. Словно архитектурный маскарад, мимо Чандона проносились города высотой в милю, которые были украшены эфемерной пестротой роз, изумрудов и тирского пурпура, создаваемой касательными лучами тройного солнца. Он видел то, чему нет названия в сферах, неизвестных астрономам. Там перед ним раскрылся ужасный, не имеющий ограничений эволюционный ряд жизни за пределами звёзд, окруживший его панорамой бесконечного изобилия жизненных форм.
Казалось, границы разума Чандона расширились, чтобы суметь охватить весь этот космический поток; что его мысли, подобно паутине какого-то колоссального и божественного паукообразного создания, раскинулись от мира к миру, от галактики до галактики, над ужасающими пропастями бесконечного континуума.
Затем, с той же внезапностью, которая ознаменовала начало этого видения, оно столь же неожиданно прекратилось, сменившись какими-то совершенно другими образами.
Только после этого Чандон смог понять, что произошло, ощутив надмирный характер и законы новой среды, в которую он перенёсся. В то время (если только для этого можно использовать столь неподходящее слово) он был совершенно неспособен ни к чему, кроме как созерцать единственную доступную ему картину – странный мир, который открывался за прозрачными стенками цилиндра: мир, который мог быть грёзой какого-то геометра, помешавшегося на бесконечности.
Это было похоже на какой-то планетарный ледник, изъеденные формы которого отличались необъяснимой упорядоченной гротескностью, наполненные белым, неугасимым светом и подчиняющиеся законам других перспектив, не таких как в нашем собственном мире. Открывающиеся перед Чандоном дали были в буквальном смысле бесконечными. Горизонт не был виден, и всё же, казалось, что здесь ничто не уменьшалось в размерах, не теряло определённости, как бы далеко оно ни было. Чан-дону казалось, что этот мир дугообразно изогнулся вокруг самого себя, как внутренняя поверхность полого шара, и что бледные трещины и проходы продолжались дальше у него над головой после того, как они исчезли из поля зрения непосредственно перед ним.
Самым близким к нему объектом на этой сцене, была большая круглая секция из нешлифованных досок – та самая часть лабораторной стены, которая лежала на пути луча отрицательной энергии. Секция оставалась на том же расстоянии от цилиндра, как и до того, в лаборатории. Она неподвижно зависла в воздухе, как будто вмёрзла в слой невидимого льда.
На переднем плане за дощатой секцией толпились бесчисленные ряды объектов, которые напоминали одновременно и статуи, и кристаллические образования. Каждая из бледных как мрамор или алебастр форм представляла собой смешение простых кривых и симметричных углов, которые каким-то образом неявно содержали в себе почти бесконечное геометрическое совершенство. Они были гигантскими, с рудиментарным разделением на голову, конечности и тело, словно являлись человеческими существами. Позади них, на неопределённых расстояниях находились другие формы, которые могли быть нераспустившимися бутонами или замороженными цветками неведомых растительных новообразований.
Чандон совершенно не чувствовал хода времени, пока смотрел на картины, разворачивавшиеся за пределами цилиндра. Он не мог ничего вспомнить или вообразить. Он не осознавал своего тела, не чувствовал гамак, в котором лежал, лишь самым краешком глаза улавливая какие-то полузнакомые изображения.