– Да-а… – только и могу произнести я.
Гамлет был прав: мир вывихнут, и этот вывих ничем не вправить. Возможно, за века он уже перерос в открытый перелом.
– Мы с ней много это обсуждали… Ну, насколько это совмещается с верой и так далее, – задумчиво продолжаешь ты. – Она твердила, что я не понимаю. Что пить и курить – грешно, а относиться к браку вот так – нет… В конце концов, я её переубеждал – иногда за пару часов расшатывал то, во что она верила с детства. И она уходила, не зная, что возразить… Потом начала бояться спорить со мной, – самодовольно усмехаешься. – Пару раз говорила, что я – сам Сатана. Я тебе рассказывал?
– Рассказывал, – тихо отвечаю я, сжимая кулаки. Снежный ком внутри покрывается корочкой льда.
За такое – не прощаю. Никто, кроме меня, не смеет называть тебя Сатаной. Кроме меня – да и то в стихах.
С другой стороны, это доказывает, что до «православной девственницы без вредных привычек» хотя бы отчасти дошло, с кем её свела жизнь.
– И, пока спорил с ней, я многое понял… – (Снова тянешь на себя поводок). – Например, что часто у этих «верующих» нет ни настоящей веры, ни какой-то… осознанности в ней, что ли. У неё вот, к примеру, в голове одни софизмы и готовые истины. Она никогда не анализировала их, никогда не задумывалась. Никогда особо не связывала свою веру и то, как она живёт и мыслит… Все эти обряды и абстрактные изречения – с самой собой, с каждым своим днём. Со своей желчью, своей меркантильностью, своим блудом. Как будто это вообще не соотносится!
– Ханжество. Очень многие сейчас живут так… Да и не только сейчас – во все века, наверное. По-моему, лучше уж просто грешить, чем грешить, прикрываясь именем Бога и поучая других.
Улыбаясь, наматываешь поводок на запястье – виток за витком; так, что я опять подползаю к тебе. Пододвигаешься вплотную – лицо к лицу; зелень твоих глаз уже не кажется сумрачной. Лес, светлеющий перед рассветом. Теряясь в лесу, ловлю ртом твоё дыхание; мысли путаются. Где мои травы, и вороньи перья, и пляски в полнолуние? Позволишь ли ты ещё раз набрать тебе ванну, мой господин?
Позволишь ли зачаровать тебя так, что на мрачные думы о ней в тебе не останется места?..
– А знаешь… мне понравилось сплетничать с тобой, Тихонова. – (Жарко и дымно выдыхаешь мне в лицо). – О ком ещё поболтаем?..
…Ночью ты долго не можешь успокоиться – вздрагиваешь всем телом, стонешь, бормочешь что-то бессвязное. Но потом, прижавшись к тебе, я вижу, как озабоченные морщинки на твоём лбу разглаживаются, – как тают призраки православной Марины и десятков других, суеты службы и тяжести прошлого. В лунной тишине твоё дыхание становится глубоким и ровным. Вскоре я тоже засыпаю – вслед за тобой, чувствуя себя – нет, не победительницей: городом, в сладком бессилии сдающимся до конца.
[1] Боевая машина дежурных сил.
День четвёртый
День четвёртый
ДОН ЖУАН
В Севилье черны цветы
И тих погребальный звон.
Я знаю: вернёшься ты
До будущих похорон.
Вернёшься опять в ночи,
Томящийся духотой –
И пусть огонёк свечи
Тебя приведёт к другой,
И к новой, к ещё одной...
К губам – эти пальцы – в ад,
В больной чернокнижный зной.
Неправый – не виноват.
И снова по кругу, вскачь:
Дурман – дышать – догореть.
Кто жертва, а кто палач?
Зачем за любовью – смерть?
Зачем за причастьем – кровь?
Им вина твои горьки.
Солги – полыхай – готовь
Бессонницу за грехи,
За шпагу и розы – путь
Без имени и конца.
Играй – убегай – вернуть
Нельзя моего лица
И песен, но слышен зов:
Гори – говори – живи.
В Севилье тебе готов
Сад чёрных цветов – сорви.
Страдай – искушай – молись,
Пролейся дождём огня,
Низвергнись обратно в высь –
Но не оставляй меня.
Удар – очищенье – ты.
Бредовый бумажный стон.
В Севилье черны цветы
И тих погребальный звон.
– Хочу завтра поехать с тобой в город.
Прерываю нарезание омлета и удивлённо оборачиваюсь. Ты потягиваешь сок, отставив мизинец, – аристократ за завтраком. Ни тени вопросительной интонации; тебе нравится ставить людей перед фактом, но обычно ты делаешь это более шутливо и завуалированно.
– Мм… Хорошо. Купить тебе новый ноутбук?
– Ну. И тебе местную сим-карту. – (Выкладываю омлет на тарелку, и ты сразу набрасываешься на него. Мельком улыбаешься, увидев кусочки лохматой зелени: кажется, тебе и приятно, и чуть смешно моё стремление украшать еду). – Чтобы ты была на связи с мамой не только раз в день с моего телефона… И с Интернетом.