Морщишься, будто у тебя ноют зубы.
– Конечно, не меняет, Юль. Я же эгоист и тиран, и мне на тебя плевать! – (Поднявшись, хватаешь с комода пачку сигарет). – Непонятно только – зачем тогда я отчитываюсь перед тобой, что звонил?
Медленно – очень-очень медленно – выдыхаю и вновь снимаю ноутбук с колен. Детям-билингвам придётся подождать.
– Нам вообще обязательно обсуждать это? Ну, правда, звонил – и…
Ты закуриваешь, глядя в пол. Я потираю виски – в них неприятно отдаёт пульс – и долго не могу подобрать слова. Я должна оправдывать тебя – перед тобой же? Оправдывать бога. Совершенный абсурд. И самое абсурдное – всё, что я скажу сейчас, будет использовано против меня. В конце я непременно выйду виноватой – недооценившей, недосочувствующей, недопонимающей.
Недо-рабыней.
– Что теперь? «Отчитываться» я тебя не просила.
– Это-то и есть самое… Самое. – (Рано щёлкаешь кнопкой на сигарете. Ты редко делаешь так: обычно докуриваешь примерно до половины, а уже потом добавляешь ягодный привкус в дым. Похоже, действительно нервничаешь). – Что не просила… Так ещё мерзее. Дерьмом себя чувствую.
Опускаю глаза. Твои босые ноги на полу почему-то выглядят беззащитными: хочется кутать их в тепло, нежно гладить и целовать каждый палец. И натоптыши от неудобной военной обуви – ты никак не можешь избавиться от них.
Жаль, что вечер движется уже совсем не в ту сторону. Что тебя ведёт мучительная розовая луна.
– Я говорил с ней семь минут, – с непонятным гневом продолжаешь ты. С гневом – на меня? На злополучную влюблённую Олесю? На себя – за то, что попираешь свою гордость?.. – Ровно семь! Могу показать историю звонков.
– Не надо.
– До сих пор не сказал ей, что я в городе. И видеться не собираюсь! – (С вызовом смотришь на меня сквозь дымную вуаль). – Просто подумал, что стыдно ни разу не позвонить. Она тоже переживает за меня.
Тоже?..
Что-то во мне враждебно ощеривается. Тоже – делит с тобой кров, стол и ложе, и молится о тебе – и тебе, и говорит с тобой о твоём и своём отчаянии, и столько лет захлёбывается в море чернил во имя твоё? Тоже?
Впрочем, ты прав. Она тоже твоя бабочка, и я ничем не лучше. Просто небеса по прихоти одарили меня великим счастьем и великой болью, а её – нет.
Но бабочки летят на огонь. Что-то никогда не меняется.
Тушишь сигарету и ещё пристальнее вглядываешься в меня. Вызов перерастает в укоризну.
– И что ты молчишь?
– Не знаю. Мне… не нравится, что ты общаешься с ней, и я не понимаю, зачем, но… Судя по всему, ничего не могу с этим сделать. – (Прочищаю горло. Перед приходом ночи луна за окном постепенно теряет свой кроваво-цветочный оттенок. Наверное, где-то на другом конце города Олеся – с печалью своей тёзки из Куприна – смотрит на ту же луну и гадает, ответишь ли ты на пять или шесть её сообщений. Давно ли и я была в таком же положении?..). – И ещё… Я знаю, что Лиле ты тоже на днях звонил.
Твои пальцы крепче впиваются в край комода – но голос, разумеется, актёрски-спокоен.
– Откуда?
Голову простреливает болью. Вспоминать это и гадко, и – смешно. Словно я рассказываю пошловатую, анекдотическую историю – рассказываю о ком-то другом, а не участвую в ней.
– Когда мы вернулись из кино, ты остался внизу. Сказал, что хочешь позвонить кому-то не при мне – погулять у подъезда… Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что ты не маме и не друзьям звонил, – вымученно улыбаюсь. – А потом… я подавала тебе телефон, и там…
– Было сообщение от неё, – со вздохом заканчиваешь ты. Садишься, утомлённо проводя рукой по лбу. – Вечная история.
– Вечная, – эхом откликаюсь я. – Всегда я не вовремя беру твой телефон.
– И что там было?
– Я не открывала, но было только одно слово. Поэтому нереально не прочитать.
– Какое?
– «Мур».
Ты тихо и грустно смеёшься – а меня передёргивает. Мур. Сладко и чувственно, как медовый месяц эталонно-счастливых молодожёнов из глянцевого журнала – где-нибудь в Париже или на тропических островах.
– Ясно… И ты догадалась, что я звонил именно ей?
– Ну, повторяю: не надо быть Шерлоком Холмсом.
– Да Холмс у тебя уже мастер-классы брать может, Тихонова… – (Теперь твой голос звучит ровнее – как у героя трагедии, обречённо принимающего злой рок). – Лиля сейчас в Якутии, в экспедиции. Да, я звонил ей в тот вечер. Говорили, если не ошибаюсь, одиннадцать минут.