Какая программистская точность. Можно подумать, услышав «пятнадцать» или «тридцать», я резко впала бы в ещё большее отчаяние.
Лилия – одна из твоих бывших девушек; вернее, женщин: она значительно старше нас. Геолог. Ты долго держал (держишь?..) её в том же подвешенном состоянии, в котором сейчас страдает Олеся, – не возвращался, но и не исчезал до конца. Весь прошлый отпуск ты порывался встретиться с ней и «всё объяснить», но объяснение так и не состоялось. Я боюсь раздумывать, почему. Возможно, тебе было стыдно передо мной. А возможно – ты боялся, что при встрече не удержишься и разобьёшь сердце своей рабыне.
Собственно, не в первый раз. И не в последний. Иногда мне кажется, что с каждым годом от моего сердца остаётся всё меньше. Неудивительно: ведь боги подчас питаются людской плотью.
Как время. Как любовь.
Выходит, Лилия в Якутии; цветок в холодах. Далеко – но бабочки летят на огонь отовсюду.
– Понятно.
– И всё? – (Приподнимаешь бровь). – Ничего больше не скажешь? А где истерика, крики? Расцарапанные руки?
– Раз «мур» – ей ты тоже мяукаешь, да?..
Издаёшь диковатый звук – что-то на грани стона досады и сердитого восклицания.
– Нет. Садистка ты, Тихонова!.. Мяукаю я только тебе. – (Решительно берёшь телефон). – Не помню уж, в ответ на что она так написала, но сейчас…
– Да не нужно мне это, – качаю головой. – Нет так нет.
Швыряешь телефон на диван; он долетает почти до стены и замирает – притихшая чёрная птица.
– Ну да, живёшь ты с шалавой! Спалилась шалава! – (Вздрагиваю; ты рывком встаёшь и проходишься по комнате. Кажется, что воздух вокруг тебя трещит и посверкивает молниями). – Один раз призналась, другой – спалилась. И что?!
Если словами можно ударить, то ты это делаешь. Пощёчины переносить проще.
Хотя бы потому, что в пощёчинах есть игра – жестокая, но красивая театральность. А сейчас всё слишком страшно и слишком честно. Ты всегда был честен со мной – без жалости, без иллюзий; не так, как боги с людьми. Мышонок, прячась в траве от совы, тешится природной, неизбывной надеждой на выживание. Я – мышонок, который знает, чем всё закончится.
Знает, но продолжает бежать.
– Я не хочу звать тебя шалавой. Мы говорили об этом тысячу раз. Я не могу… принуждать тебя. И не буду. Ты же постоянно подчёркиваешь, что мы не встречаемся. – (Улыбка – последнее, что соответствует этой фразе в моём сознании. Но я улыбаюсь). – И… Это правда так. Ты ничего мне не должен. Все границы ты проводишь для себя сам. Если… если звонки Олесе и Лиле… – (Звонки из моего дома; нет, нельзя это добавлять). – Если они – в этих границах, то… что я могу сделать?
Кроме того, верность и неверность – категории простые и предельно человеческие. Тёплые, живые, в чём-то примитивные – как огонь в очаге; как будильник, рутинно зовущий с утра на работу. На них держится мир – неоспоримо; но как можно оценивать этими категориями бога?
Как хозяин может предать раба?..
Ты обрушиваешься на стул. Долго молчишь, неподвижным взглядом впиваясь в замершую на паузе игру.
– Знаешь, я… предлагаю всё-таки сменить тему, – выдавливаю я, пробираясь поближе к тебе по зыбкой глади дивана. Ты не оборачиваешься – лишь подавленно опускаешь плечи; ночь и ветер просачиваются в комнату, клубясь вокруг нас облаком тоски. – Меня вот мама сегодня спросила, не приедем ли мы в гости к моим, пока ты в отпуске. На пару дней. Они рано или поздно должны были не сдержаться, да?.. – (Осторожно касаюсь твоего бедра). – Понимаю, что о многом прошу, но… Бабушка тебя заочно обожает. Да и мама хочет наконец-то познакомиться. Они…
Не заканчиваю фразу – потому что ты вытягиваешь пару листов из пачки бумаги, педантично белеющей на уголке моего стола, и шумно сминаешь их в комок. С таким видом, будто они – зло куда опаснее паукообразных тварей.
Сжимаюсь, отпрянув. Неужели всё так плохо? Я слишком наглею?.. Но ведь зимой ты повёз меня погостить к своей семье, в Лешту, и…
– Да я вообще думаю завтра уехать, – тускло произносишь ты. – Тебе нервы треплю, Олесе тоже… Чего мне тут оставаться?
Пощёчины сменяет пинок; на секунду из меня выбивает дыхание. Я сижу на краешке дивана, глупо хватая ртом воздух. Ты по-прежнему не смотришь на меня.
Не плакать. Только не плакать. Устраивать истерику после таких слов – полный идиотизм.
Не плакать удаётся – но я вдруг чувствую то же, что по утрам, когда лежу и бездумно пялюсь в потолок глазами, опухшими от слёз и бессонницы. Пустоту и тупую, монотонную боль внутри. Обычно – в животе или затылке.
То же, что в моменты, когда я теряю тебя, когда ты сам теряешь себя – и я не могу помочь. Точнее, могу, но – один раз из дюжины.