В такие утра я тоже мысленно твержу, что не надо рыдать, ломать и царапать, не надо звонить тебе, чтобы снова послушать гудки. Не надо – потому что во всём этом нет смысла. Надо вставать и существовать дальше – ведь жизнь (отчего-то) не заканчивается на этом. Она вообще никогда не заканчивается – поскольку, как резонно заметил Хайдеггер, сам миг смерти не имеет к нам отношения. В нём нас уже нет. Когда к мышонку приходит смерть, уже нет мышонка.
Быстро, без боли; как уснуть. Встретиться с Морфеюшкой – ты ласково прозвал так бога сновидений.
Помнится, я читала «Бытие и время» Хайдеггера на первом курсе. Тогда ты уже собирал своих бабочек с философским цинизмом, от которого сам страдал; а я – смотрела на это с отнюдь не философской безысходностью.
– Почему?..
Ты закрываешь игру, не сохранившись, и нажимаешь «Завершение работы». Твои пальцы выразительны и сейчас – в них столько обречённости: ты словно не выключаешь ноутбук, а исполняешь реквием на органе.
Реквием по нашим весенним надеждам. По вере мышонка. По розовой луне.
– Потому что я… путаю и тебя, и её. И Лилю, – вздыхаешь. – И других. Всех. Сбиваю с толку. Бесконечно повторяю и тебе, и себе, что ничем тебе не обязан, но всё равно… Чувствую, будто обязан. А мне так не нравится. Я так не хочу.
«Я так не хочу». Какой простой, открытый приговор. Не похоже на твои вечные провокации, перевёртыши и недомолвки.
Не отвечаю на удар. Может, когда-нибудь терпение покинет меня, и, услышав тихое гортанное «не хочу», я потеряю контроль. Может, когда-нибудь – но не сегодня.
Вновь кладу руку тебе на бедро.
– Но зачем уезжать? Я же принимаю это. Не обязан – пусть. Разве тебе со мной плохо?
– Хорошо. Но это неправильно! – (Теперь ты сидишь вполоборота ко мне; твой чёткий профиль кажется отчеканенным на древней монете. Свет от настольной лампы тонко и тоскливо просачивается сквозь пушистость твоих ресниц). – Неправильно, понимаешь? Я… тяну из тебя силы. Питаюсь тобой, как пиявка, ничего не давая взамен. И я знал, что со мной так будет. Тебе это не нужно.
В приступах хандры тебя раздражают споры, особенно – приправленные моим гуманитарным многословием. Однако сегодня придётся рискнуть. Ты не раз грозил мне, что уедешь, но всегда – со злости. В такой кроткой печали – никогда.
Чутьё подсказывает мне, что сейчас всё серьёзнее.
– Ну, во-первых, всё попросту не так. Это же не торговля. Что ты должен «давать», кроме шанса быть с тобой рядом?.. Даже если я иногда на что-нибудь обижаюсь и злюсь – не значит, что должен. А во-вторых – если я люблю тебя, то, видимо, мне это нужно? И я верю, что с Олесей у тебя ничего не было. – (Пока говорю, начинаю искренне смягчаться. Ты смотришь на меня с причудливой смесью скепсиса и слабой надежды). – Меня расстраивает, что ты с ней общаешься, но я точно не умру от горя, правда?.. Вы не так близки.
– Но она хочет меня. Я это знаю. – (Наконец заглядываешь мне в глаза. Это «хочет меня» я слышала от тебя о многих женщинах – то в полу-шутку, то всерьёз, то с откровенным самолюбованием. Сейчас в нём впервые прозвучал – трудно поверить – стыд? Страх?..). – И ты тоже знаешь.
– И что? Пока ты не идёшь навстречу, нас это не касается. И потом… – (С улыбкой поглаживаю тебя по колену. Наклонившись, целую; кожа обжигающе-горячая, как в жару). – Я её понимаю. Как же тебя не хотеть?
Скорбно качаешь головой. Видимо, мой план – свести всё в безобидный домашний юмор – не сработал.
– Не в этом дело. Вы же с ней, по сути, в одинаковой ситуации. Девушки, которые что-то ко мне испытывают… иррационально-сильное. – (Усмехаешься; шарм твоей картавости немного разбавляет сгустившуюся в комнате грусть). – И обеих я… ввожу в заблуждение. Только ты ко мне максимально близко, а она – далеко.
В заблуждение? В одинаковой ситуации?.. Напрягаюсь.
Страшно спрашивать.
Должна спросить. Я всегда хотела и боялась твоих исповедей. Теперь тоже – хочу и боюсь.
– То есть… К ней ты чувствуешь примерно то же самое, что ко мне?
Проводишь рукой по лицу, точно смахивая невидимый пот.
– Нет. Это вообще несопоставимо. Она для меня очень мало значит, а ты… – (Сумрачно улыбаясь, обрываешь себя). – Нет, не буду я это говорить. Нахуя мне лишние проблемы – разбираться потом с твоими надеждами и претензиями? Остановимся на «вообще несопоставимо».
– Ну так, значит…
– Но видишь, к чему мы приходим?! – с горечью перебиваешь ты. – Видишь, какие вопросы ты задаёшь? Логично, что они возникают, и я тебя не виню. Сам бы придрался! Но… Я не могу адекватно ответить. А ты – опять психотерапевт: беседуешь со мной, что-то там объясняешь… Ну не должна же ты быть тут психотерапевтом, Юль! Ненормально это! Я, живя у тебя, звоню какой-то шмаре – и ты должна копаться в том, почему я так поступаю?!