( – …Зачем ты так говоришь? Это ведь неправда!
– Ну, надо же немножко над тобой поиздеваться. Совсем чуть-чуть).
– Нет. И я вообще не о том. Просто…
– Я тебе говорил, что у Олеси классная жопа?
В виски бьёт новой болью. Смотрю на тебя в упор.
– Говорил. Дим, мы не шуточки сейчас шутим. У тебя проблема, и…
– А я и не шучу. Жопа охуенная, серьёзно!
– Меня это не волнует. – (Ещё как волнует. Я так хочу сломать или разбить что-нибудь – до зуда в кончиках пальцев. Лучше всего – какую-то любимую или памятную вещь Олеси. У неё на глазах. На мелкие-мелкие, как мышиное сердце, кусочки). – А волнует то, что тебе плохо, и я за тебя боюсь. Без людей или с тем минимумом людей, который ты себе теперь позволяешь, тебе только хуже. И…
– Да прекрати, Тихонова! Это не в твоих интересах – чтобы я ездил куда-то.
«Не в твоих интересах». У нас политические переговоры?..
– В моих. Это лучше, чем сидеть и смотреть, как ты… – (Чахнешь? Слабеешь? Ненавидишь жизнь, которую создал сам, и отталкиваешь людей, которых приручил?). – Как тебе больно. В моих интересах – чтобы ты говорил с теми, кто тебе небезразличен, чтобы больше гулял, занимался чем-то, что тебя радует. Чтобы ты был…
– Счастлив? – (Твой голос так сочится ядом иронии, что я не заканчиваю фразу). – В одном ты, собственно, права: я не счастлив. Но… Вряд ли исправлять это – в твоих интересах. Как ни убеждай.
Сдерживать слёзы едва удаётся. Отставляю бокал; меня жарко колотит.
– За что… ты так? Мне важно, чтобы тебе было хорошо. Правда важно.
– А полуголые сисястые бабы в клубе и я, отсутствующий до утра, – тоже в твоих интересах?
– Кто знает. Пути Господни неисповедимы.
По-лисьи фыркаешь, расслышав мой сарказм.
– Нет уж! Ты и так достаточно натерпелась. Я останусь монстром, но… твоим монстром. На твоём поводке.
Дрожь усиливается. Машинально смотрю на подоконник, где спящей чёрной коброй свернулся ошейник. Ловишь мой взгляд и улыбаешься; разумеется, ты знал, о чём я подумаю.
Нужно сказать это.
– Дело… не в поводке. А в стенах. Ты сам их себе выстроил. Стеклянные стены. Люди видят тебя, но не могут достучаться, и тебе так хуже. Но… ты не убираешь стены.
Мгновенно меняешься в лице; бледнеешь и залпом допиваешь вторую порцию. Кажется, в лесу я нашла тропу.
– Сам, – глухо произносишь ты. – Это так. Стеклянные стены. До смешного условные, но – стены… И в них, пока я здесь, я – твой монстр на поводке. А если ты отпустишь поводок… – (Опускаешь голову. Когда вновь смотришь на меня, я вижу, что твои глаза блестят влажной прозрачностью – словно… Нет. Мой любимый, мой господин – пожалуйста, нет). – Я не хочу знать, что тогда будет, Юленька. Сам не хочу.
Сползаю на колени – чтобы оказаться у твоих ног; так проще говорить с тобой. Умолять тебя. Ты смотришь на меня в печальном недоумении. Весь мир врастает в две капли – крупные, прозрачные, как шарики из хрусталя; пусть не скатятся на твои скулы, на щетинки небритости, на родинки и скорбные складки у губ – пусть только не…
Если скатятся – мир не собрать воедино. Я буду держать их собой.
Кажется, я видела их всего дважды в жизни. Нам не нужен третий раз; тебе не нужен.
– Мы… никогда не поймём, что будет, пока не попробуем, правда?
Касаюсь губами твоего колена – совсем не так, как в жарко-кровавом хаосе наших ночей, когда ты сжимаешь плеть или петлю поводка, когда узлы верёвки натирают мне руки. Чисто и трепетно.
Какой же ты горячий. Мой бедный, мой хороший. Зачем ты мучаешь нас обоих?..
– Я люблю тебя, Дима. Ты… чувствуешь ко мне что-то сильное. Мы давно, крепко связаны, и ты боишься… причинить мне вред. Я понимаю это. Но я не тюремщик. И не хочу держать тебя в стеклянной камере. Давай просто попробуем? Один раз. – (Твой взгляд тяжёл, как и раньше, – но хрустальные капли прячутся. Слава луне). – Про клуб и всё прочее – это неважно. Правда. Я… доверяю тебе.
– Значит, всё ещё меня переоцениваешь, – тихо произносишь ты. – Это странно. Учитывая, каким ты меня видела и слышала… Нет! – (Встряхиваешь головой – святой, отвергающий беса-искусителя). – Я не могу поехать. Про универ – ладно ещё, согласен! С кучей натяжек… Хотя – мы же оба понимаем, что любой предлог будет использован, чтобы не ехать? – (Криво ухмыляешься). – От плохой погоды до похмелья.
– Оба понимаем, – с грустной улыбкой признаю я. – Но всё же, мне кажется, тебе самому будет лучше, если ты всё-таки съездишь. И выполнишь хоть часть планов на отпуск… Легче на душе. Меньше разочарований в себе перемалывать.
– Да понял я, понял! Не дави на меня, Тишуня. – (Вздохнув, ласково запускаешь пальцы мне в волосы. Закрываю глаза). – И ты… действительно мне веришь? Веришь, что не изменю?