Наверное, они рассмотрели мой кокон.
– Да вот именно – уже плохо помню… Молились надо мной, щупали спину и голову. Кажется, попросили закопать в землю какую-то ниточку. У нас тогда ещё не было дачи, так что мама зарыла её в горшок с кактусом. – (Снова не могу не улыбаться). – И всё прошло. Потом они ещё дважды помогали мне, в других случаях. Ничего зрелищного не было, ничего… зловещего. Но с тех пор я верю, что что-то такое в мире существует. Что-то, чего мы не видим и не можем понять.
Медленно киваешь.
– И ты… не чувствовала ничего необычного? Вообще ничего?
– Вообще ничего, – пожимаю плечами. – Может, я не медиум.
– Зато моя бабушка, по ходу, да! – (Усмехнувшись, вновь наполняешь кружку). – Она так спокойно верит во все эти штуки… Как во что-то вполне естественное. Например, они мне с мамой с детства втирали, что у нас живёт домовой. Ну, знаешь, весь этот стандартный фольклор: прячет вещи, а потом их подбрасывает, ночью спутывает женщинам волосы, посылает кошмары… Дома и деда, и дядю мучила бессонница – так бабушка твердила, что это домовой их наказывает. За то, что они «пьют и курят». – (Делаешь глоток; на твоё лицо ложится тень). – Теперь я тоже там отвратно сплю. Как ни приеду в Лешту – так мучаюсь… Видимо, и меня домовой невзлюбил.
Осторожно касаюсь твоего колена. Мрачная ирония – мрачной иронией, но, сколько бы ты ни глумился, упрёки бабушки не на шутку ранят тебя.
– Думаю, даже если бабушка права и домовой имеется, ему нет дела до вредных привычек. И спишь ты плохо… тоже явно не из-за него. – (Заглядываю тебе в лицо, надеясь сменить наш маршрут. Стоит лишь впустить тьму в разговор – и ты, зарывшись в неё, опять зря разбередишь себе душу). – Я слышала, что домовому надо оставлять молоко в блюдечке. Тогда он добреет. Ты не пробовал?
Тихо смеёшься и стряхиваешь мою руку с колена.
– Молоко… Вроде бабушка несколько раз оставляла. И печенье раскрошенное. – (Затуманенно смотришь в сторону). – У мамы как-то раз пропали серёжки, и она нашла их через пару недель. Лежали на полу, но рядом, аккуратно так сложенные… И бабушка, само собой, решила, что их подложил домовой. Ну а как же ещё, конечно! – восклицаешь со смесью раздражения и умиления. – Не пылесосом же или шваброй их откуда-нибудь вытащили… Ой, слушай, Тихонова! – (Почти подпрыгиваешь на диване. Я пытаюсь представить твою семью – и гадаю, как же такое простодушно-народное, советское сознание могло породить тебя, – но твой возглас сбивает мой настрой). – А я тебе рассказывал про Соню-гадалку?
Снова женщины; мой покой был недолгим. Настороженно беру кусочек сыра.
– Нет… Кажется, нет.
– О, это фееричная история! Ты обязана её услышать! – (Хлопаешь в ладоши и наводишь на меня два указательных пальца – как жизнерадостный продавец, предлагающий супер-новинку за полцены). – Фееричная, но мне до сих пор страшно, когда вспоминаю, если честно… Брр! – (Устраиваешься поудобнее, привалившись спиной к стене). – Короче, я в ту пору жил в общаге и уже регулярно бухал. Загонялся своими кризисами и никак не мог из них выйти. Шёл то ли четвёртый курс, то ли третий ещё, не помню… Была зима. Вечер. Я закупился пивом и вышел покурить – унылый весь такой, рефлексирующий…
Повинуясь твоим простым, но живописным словам, воображение рисует для меня эскиз: круглобокие сугробы у крыльца общежития, твой меланхолично-философствующий профиль в свете фонаря, дымок сигареты… Что-то тревожно замирает в груди. В такие вечера рождаются стихи и сомнения.
– И курит тут же, в паре шагов от меня, девушка. Некрасивая – скорее наоборот, невзрачная. Стоит и курит – одна, молча и очень нервно. Потом смотрю: закуривает вторую подряд – хотя на улице такой мороз, что трудно дышать. А это обычно уже знак, что на душе у человека хреновато. Ну, я подошёл – отчасти из любопытства, отчасти из сочувствия… Больше, пожалуй, из любопытства. И скуки. И… – (Вдруг пристально смотришь на меня). – Только сразу предупреждаю: это не то, о чём ты сейчас думаешь! Я её не выебал. И подкатывать не собирался.
Вот это уже поразительнее всех паранормальных историй. Готовый сюжет для «Необъяснимо, но факт».
– Эм… Хорошо. И что было дальше?
Корчишь забавную гримаску – точно готовишься к чему-то смешному, но досадному.
– Дальше – подхожу и начинаю не обязывающий ни к чему разговор. Ну, в общем-то ни о чём – знаешь, типичный такой разговор под курево с незнакомым человеком: а вот холодно, вот лифт не работает, что одна куришь, а как, а что… Разговорить кого-то в таком состоянии всегда легко – особенно девушку.