И в ту ночь мы тоже, главным образом, говорили. Главным образом – о тебе.
Но это точно не следует добавлять, если я не хочу погибнуть под лавой Везувия.
Ты долго не прерываешь угрюмую паузу.
– Но просто… блядь! Вот хоть убей, не могу я тут разобраться. – (Наливаешь себе ещё). – С этим твоим итальянцем – более-менее ясно, как и почему это случилось. Оправдывать я тебя не собираюсь, но более-менее ясно. Курортный роман… Фу, мерзость! – (Поморщившись, отпиваешь пару глотков). – А тут… ну вот как, почему?! Ты хотела с ним отношений?
– С Егором?! – (С трудом сдерживаю нервный смешок). – Нет, конечно. И представить-то такого толком не могу.
Если бы мы с Егором (вдруг, в параллельной вселенной, в самом невозможном из допущений) начали встречаться – я бы, пожалуй, убила его через неделю. Принесла бы в жертву перед твоей фотографией. А если серьёзно – послала бы куда-нибудь далеко-далеко; изучать симфоническую музыку в Дрездене, например, или нырять с аквалангом на Карибских островах. Главное – как можно дальше от моей жизни.
– Тогда что? Переспать с ним хотела? – напираешь ты.
– Нет. Это вообще был не значимый момент.
Особенно – учитывая, что, когда настала та злосчастная ночь, я ещё не порвала с Чезаре. Он слал мне длинные, переслащённо-нежные письма и фотографии пышных неаполитанских круассанов с cappuccino; а я – грызла ногти, плакала по ночам и ежеминутно осознавала, как чудовищно ему лгу.
Не самый радостный итог моего филологического исследования о русско-итальянском диалоге культур в литературе девятнадцатого века.
– Ну, а что тогда вообще?! Почему? – отчаянно всплеснув руками, восклицаешь ты. Ирония или подлинная ревность? Неужели тебе правда настолько не наплевать?.. – Как ты сама-то объясняешь себе причину этого дерьма в своей жизни?!
Дерьма – весьма меткое определение. La merda. Опускаю голову. Крючья ещё жаднее вгрызаются в мою чешую.
Слова переполняют меня, но все они бедны и ущербны: их не хватит, чтобы рассказать, чего я хотела. Почувствовать себя плохой? Забыть тебя? Отомстить своему богу – и всему миру – за то, что мой бог оставил меня?..
Глупая, грязная месть. Я знала, что, отомстив, всё равно не избавлюсь от боли; а Егор, может, и не знал. Он читал мои слова, видел в них тебя – но не видел построенный жертвенник. Не понимал, что на месте жертвы мог бы быть кто угодно. Что я могла уничтожить кого угодно, пока ты, заслонившись стеклянной стеной, страдал и собирал своих бабочек.
Молча смотрю на тебя. Чёрные воды смыкаются надо мной; воды стыда и громадной, как океан – до горизонта – усталости.
– Я люблю тебя. И всегда любила. Мне больше нечего сказать.
Криво улыбаешься, не глядя на меня.
– Расскажи мне… просто про Егора. Вообще. Что в нём такого особенного?
Скажи, что ничего.
Нет, так тоже нельзя. Он – просто смертный, но ведь он никогда не желал мне зла. Когда-то он сказал, что очень уважает меня, – и ни на секунду не отступился от этого; он был рядом со мной в те часы и дни, когда никто другой меня бы не выдержал. Это многого стоит.
Прочищаю горло.
– Тебе же неприятно это слышать, мой господин. Давай выберем… другой объект для сплетничанья?
– Ну нет, я хочу вот так! – упрямо заявляешь ты. – Расскажи. Ты говорила, он хорошо пишет?
Вздыхаю. Видимо, сегодня я всё-таки обречена на лаву Везувия. Когда я бродила по жарким улочкам Помпей – среди домов, статуй, храмов, рынков и бань, в которых много веков нет ничего, кроме тишины и смерти, – они казались такими живыми. Будто, дотронувшись до прилавка или колодца, можно почувствовать тепло чьей-то руки; будто ещё чуть-чуть – и со стен слезет прогретая солнцем бесцветная пыль, и я услышу, как переругиваются рабы, а посетители таверны, потягивая разбавленное вино, обсуждают какой-нибудь новый закон. Жизнь, оборванная резко и незаслуженно, – как фраза на середине.
Город призраков. Сегодня я приму твоё наказание и стану одним из них.
– Да, неплохо. Мы, в принципе, потому и стали общаться. Читали и обсуждали тексты друг друга, и…
– Надо же, как высоко! – едко перебиваешь ты. – Лучше, чем я?
– Нет. Вы совсем по-разному пишете. Я не знаю, как это сравнивать.
Всё равно что сравнивать замершие Помпеи – и буйно цветущий, звучащий и пахнущий современный Париж. Разные миры, для разного сотворённые.
– Пей, Тихонова! – велишь ты, серьёзно кивнув на мою кружку. – А то сидишь тут такая трезвая, с тактическим преимуществом… Ну, а в целом, как человек? Я, в смысле, уже понял, что этот Егор гей, – но это же не значит, что в моральном плане он пидор?