«Я перестану» – самая страшная угроза. Твой голос лукаво змеится, укутывая меня обманчивой нежностью.
Как же мне отвечать – не могу говорить, когда твои пальцы клещами сдавливают мне челюсть, когда твоя влажная от пота кожа липко трётся о мою, когда твои бёдра вплотную приникают к моим, когда ты остро и сладко-больно движешься – в огнистом рваном ритме бега по лесу, железного вкуса крови, разбитых зеркал; может быть, каждый бог по ночам превращается в зверя?..
В глазах мутнеет, по углам блещут бредовые искорки; быстрее-быстрее-быстрее – ты быстрее лавы и времени, ты огнистыми дорожками стекаешь по мне, овладеваешь мной по-животному, сзади, не позволяя смертной увидеть, как блаженство утолённого голода искажает твои черты, не позволяя помнить ничего, кроме твоих тяжёлых выдохов, мускусного запаха, ударов, укусов, программ – и бабочек, бабочек, чёртовых бесконечных бабочек; я раздавлю каждую – чтобы ты не хотел никого, кроме меня, переверну мир, чтобы это никогда не заканчивалось, – вечно кричать в твоих руках, шарящих по моему телу, вечно внимать твоему бархатному шипению…
– Моя сука.
Волосы – на кулак; оттянуть назад, впиться глубже; отвесно ложишься на меня, ещё сильнее распластывая, вдавливая в раскалённые камни жертвенника; горячая тяжесть – и простой ритм дирижёрской партии; ещё.
– Ты моя собственность. Моя вещь. Моя шлюха. Не дешёвая, а бесплатная.
– Да…
Меня уже не хватает на почтительное «мой господин».
– Я делаю с тобой, что хочу. – (Выгибаюсь в спазмах; рёбра, кажется, скоро треснут под твоим весом – но слова огненными маячками подводят к той грани, за которой – мрак беспамятства и жгучая пустота, где обнулён разбег между болью и упоением). – Всегда буду делать, что хочу. Ты моя. – (Шлепок). – Не слышу ответа!
На миг ослабляешь хватку – чтобы я могла выдохнуть:
– Да.
– Только моя!
– Да.
Где-то за завесой времени укоризненно вибрирует твой телефон – или оборотни рычат в темноте? Что упирается мне в бок – замшелый корень?..
Огненный дождь накрывает нас; ты впиваешься в меня последними жаркими рывками; скрипка рыдает по прихоти дирижёра, оркестр крушит своды зала; часто дыша, Зевс берёт очередную Европу – и я слышу…
Треск ткани.
Ты рвёшь её прямо на мне, легко – совсем без усилий, почти деловито; не сразу понимаю, что улыбаюсь с торжеством. Не могу поверить, что это – сумасшедшее, дикое, жаркое – происходит на самом деле, со мной; что ты со мной это делаешь. Майка соскальзывает с меня клочком грозового неба, неровно разодранными синими крыльями; дотянув рывок до конца, ты утомлённо царапаешь мою спину.
Финальный аккорд; грохот аплодисментов. Облако пепла над вулканом.
Задыхаясь, я в изнеможении падаю грудью на остов майки; а ты – на меня.
– Я буду хранить её, мой господин.
– Я знаю.
*
(Четыре месяца спустя
– …Так мы тоже думали, что в Китае сохранились все эти коммунистические стереотипы о системе образования: мол, всё должно быть качественно, и идейно, и то, и сё… А в итоге? В итоге – приезжаешь, и они на седьмом небе уже от того, что у тебя европейская внешность! И что ты можешь сказать по-английски что-нибудь, кроме “London is the capital of Great Britain”.
Улыбаясь, Ярик с размаху ставит на стол бокал. В его лице мне весь вечер чудится что-то барочное – что-то от томных, полных прихотливого жизнелюбия юношей с картин Караваджо. Когда он смотрит на тебя или на свою юную жену, его глаза мерцают любовью и тихой насмешливостью. Когда подчёркнуто вежливо говорит со мной, потирая бородку, – загораются уважительным вниманием. Он лёгок и переменчив, как вечно юный Лель – владыка весны; как и ты, он просто, ненавязчиво втягивает людей в поле своего обаятельного притяжения.
Мне хватает одного вечера, чтобы понять, почему именно его ты считаешь своим лучшим другом. Почему, когда ты упоминаешь его, что-то трепетно теплеет и тает в твоём взгляде и голосе. Вы не просто дружите – вы очарованы друг другом, как бесполые родственные души из платоновского «Пира»; ты никогда не был так очарован ни по-братски преданным «Владимиром Сергеевичем», ни одержимым тобой Шатовым, ни простодушным Артёмом. Разумная привязанность или разумное уважение к ним здесь сменяются бескорыстным, отчаянным любованием; Ярик легкомысленнее, светлее и проще тебя – и ты тянешься к нему, как к своему идеальному дополнению.
Раньше я думала, что ты шутишь, когда говоришь нечто вроде: «Будь Ярик женщиной, я бы влюбился и драл его сутками».
Теперь – уже не уверена.
– Ну, Юль, тогда тебе точно надо ехать в Китай! Точно-преточно, серьёзно! – восклицаешь ты, потрясая в воздухе кусочком стейка на вилке.