– У вас тут всё нормально? – бодро спрашиваешь ты, усаживаясь за стол.
Цепкая чаща твоих глаз впивается сначала в меня, потом в Славу и Ярика; губы кривит улыбка – тоже взвинченная, но не такая сумасшедшая, как у него. Он смотрит на тебя, будто бросая вызов, – обвиняющий Гамлет перед Клавдием, псевдо-безумец перед толпой испуганных марионеток.
Секунда. Вторая. Третья.
Вы молчите так оглушительно, что Слава отрывается от телефона; а я – прекращаю дышать. Что-то не просто «не так». Что-то…
– Мавр, у меня давно есть вопрос. К тебе. – (В лице Ярика вдруг проступает кристальная трезвость; он по-мефистофельски поглаживает бородку). – Была некая Виктория, у которой был от тебя ребёнок. Я хочу знать, что стало с этим ребёнком.
Над столом повисает тишина.
В этой тишине на меня падает потолок. Падает и крошится на осколки, как китайский фарфор. Сверху его придавливает небо.
Нет.
Чую, что ты смотришь на меня, но не поднимаю глаза.
На меня никогда раньше не падал потолок, и я не знаю, что делать.
Знаю только, что меня перекручивает – не дрожью – судорогой – и что надо сказать: извините, я отойду на минуту.
Да. Надо так сказать.
Ускользаю в туалет от окриков; ты, она, он (помню ли я имена?..) – говорят все сразу. Защёлкиваю замок. Прижимаюсь спиной к двери – так проще стоять и дышать.
Дышать. Просто дышать. Это так легко. Я всегда это делала. Забрать в себя воздух – и выпустить. Забрать – выпустить. Забрать…
Я хочу, но не могу плакать. Ничего не могу; ничего не вижу. Тьма застилает нас обоих – кромешная тьма утробы, тьма до сотворения света, – и я сползаю с одной плоскости на другую, понимая, что ничего уже не будет как раньше, что порвана новая грань.
– …Она не одна из твоих girls!! Понял?! Не одна из них! Я не позволю с ней так, она должна знать! – где-то вдали надрывается твой друг; я закрываю глаза.
Если он не замолчит прямо сейчас, мой череп треснет, как орешек.
Череп. Бедный Йорик. Бедный мёртвый шут.
Он замолкает.
Надо дышать.
У тебя есть дитя от другой женщины. От Той Женщины – от роковой преподавательницы с твоего факультета, с которой ты прожил несколько месяцев.
Твой ребёнок.
Ваш ребёнок. Продолжение тебя в мире, плоть от плоти твоей. Жизнь, зачатая твоим семенем.
Ваша с ней связь теперь нерушима, животна, прочнее любых других связей – навсегда, страшной кроваво-земляной вечностью, залогом похоти и предательства, страсти и красоты – сколько бы ты ни думал, что презираешь её и влюблён в меня. И то, что скручивает меня сейчас, тоже эгоистически животно. Боль в никуда, ненависть ни к кому, бездумный вопль Богу и Сатане.
Я должна – мы должны – перейти этот рубеж или сгинуть в пустоте, куда и так летим оба. Перейти или сгинуть. Перейти или сгинуть. Перейти или…).
*
…Я просыпаюсь в крике.
Бум-бум-бум. Что это за грохот – моё сердце?..
Сажусь на диване, тяжело дыша. Ты сонно шевелишься рядом.
– Юль?
Не отвечаю – не могу: задыхаюсь так, что жжёт грудь – словно после бега. Трясу головой в темноте.
– Что такое, что? – (Касаешься моего голого плеча: горячие пальцы – на мертвенный холод). – Сон?
– Да… Кошмар приснился.
– О чём?
Тоже садишься, потирая отёкшие от выпитого глаза. Гладишь меня по спине.
– Юленька, что? Я там обидел тебя? Сделал тебе больно?.. – (Молчишь пару секунд. Забавно: ты даже не допускаешь возможность того, что мой сон был не о тебе. Хотя – что в этом забавного?). – Я… ударил тебя? Не как в БДСМ, а всерьёз?
(«…А я рассказывал тебе, что одну преподавательницу трахнул прямо в универе? Она была вся такая уверенная, старше меня на семь лет… Только представь, каково это! Дождаться перерыва после пары, дождаться, пока все выйдут, а потом – просто взглянуть ей в глаза, подойти, поставить её на колени, достать член из штанов и приказать: «Соси. Так, чтобы я кончил, пока идёт перерыв». Как тебе такое, Тихонова?..»).
– Юль? Да что с тобой такое?.. Иди сюда! – (Притягиваешь меня к себе и взволнованно обнимаешь). – Замёрзла, наверное? Мне нравится тебя греть.
(«…Я быстро в ней разочаровался. Она всё что-то мутила, интриговала против меня на факультете, постоянно лгала… Моих друзей против меня настраивала. Даже Ярика и Шатова. Пару раз – Женю Шварц. Всех. И было столько лжи, что я… Не знаю. Это не умещалось ни в какие мои рамки. Я никак не мог это оправдать. В ней было столько… злобы к миру. Ко мне, к себе. Мне страшно иногда становилось. А когда я порвал с ней, узнал, что она врала и… кое в чём ещё»).
Ты что-то говоришь мне – реальный ты, тёплый и живой, – но я слышу только твой покаянный голос внутри. Я ведь не могу помнить это, если это ещё не произошло? Почему то, что я уже слышала от тебя, смешивается с тем, что услышу в будущем?..