Торчащие уши Артёма смешно пропускают свет, а подбородок перемазан куриным жиром. Он весь вечер ляпает всё, что думает, не особенно заботясь об уместности и последствиях. Ты смотришь на него по-доброму, но с потаённым снисхождением; симпатия и интерес к другу причудливо смешиваются с насмешливым презрением к смертному, которому дозволено тебя поразвлечь. От вмешательства Володи он теряется, от твоего – радостно ржёт.
– Не, ну а чё?
Настя смотрит на него по-дружески безмятежно. Ни ты, ни я в тот вечер не знаем, что свяжет их пару лет спустя – что пройдётся пилой по твоему сердцу. Она кажется кроткой и верной, как Пенелопа; он – простым и добрым, как толстяк Портос.
Но в тот вечер и мы были не совсем тем, чем казались.
Когда я выхожу в туалет, ты под каким-то предлогом выскальзываешь следом и ловишь меня в коридоре. Ловишь буквально – за локоть; отстраняюсь, вспыхивая.
Это дружеская забота. Просто дружеская забота – но я уже сама не своя от острой эйфории быть рядом с тобой, от обиды и злости, от безысходной ревности, от жажды и отвращения. Бредовость усиливается тем, что я ревную не столько к Насте, сколько к ним всем – как к толпе зрителей, отбирающих тебя у меня. Откуда этот мерзкий эгоизм? Досижу ещё два часа, чтобы тебя не обидеть, и уйду. Может, полтора. Или даже…
– Юль, всё хорошо?
– В каком смысле?
Смотрю на бежевый паркет. Ты снял для праздника неплохую квартиру. Только слишком «хайтечную» для тебя – любителя ковров на стенах, баночек с соленьями и других уютных ретро-советских мелочей.
Видимо, ориентировался на вкус Насти. Необычно.
Поднимаю глаза. Смотришь проницательно – будто рентгеном просвечиваешь, – и стоишь очень близко. Запах твоей кожи и пота сильнее, чем порошково-свежий запах рубашки. Рубашки возмутительно идут тебе. Делаю шаг назад.
– Ну, здесь Настя, – отвечаешь вполголоса. – И…
– И что?
– Да ничего. Я просто подумал…
– Конечно, всё хорошо, Дим. Почему должно быть нехорошо?
Я уже научилась улыбаться не вымученно. Лгать тебе было бы отвратительно – в любой другой ситуации. Серьёзно киваешь.
– Ладно.
Когда приходит пора тостов, ты, сообразно со своим положением, встаёшь первым. Тосты соком – почему бы и нет?.. Так же мило и странно, как гречневый суп, которым ты однажды угостил меня, когда я приехала в гости к тебе и твоему другу; раньше не знала, что существует такое блюдо. О блудливости Лены, у которой вы с ним же незадолго до того снимали квартиру, когда-то тоже не знала… Мило и странно – как жирные пирожки с капустой, которые мы с тобой ели в забегаловке возле общаг. Или как игрушечный мишка, которого ты подарил мне на совершеннолетие, – наверное, просто не представлял толком, что дарить, а оригинальничать опасался. За ядовито-малиновый цвет Вера быстро окрестила мишку Марганцовкой. Смело – учитывая, что любая, даже безобидная, её ирония в твой адрес могла отнюдь не безобидно меня разъярить.
Ты начинаешь говорить, и почему-то у меня загнанно колотится сердце.
– Ну что ж, уважаемые присутствующие… Дамы и господа, так сказать! – (Церемонно прикладываешь руку к груди; Артём фыркает, а Шатов робко улыбается – будто не знает, нужно ли тут смеяться). – Можно было бы обратиться «друзья» или как-нибудь там ещё, но я добавлю пафоса. Это вполне намеренно, не подумайте! Потому что… потому что мне правда важно видеть здесь всех вас.
Твой голос эмоционально вздрагивает, но жесты остаются разумно-расчётливыми: окидываешь взглядом стол, а потом разводишь руки в стороны, точно принимая всех нас в объятия и предельно раскрываясь. Тебе трудно не верить – но трудно и поверить, что это не намеренно.
– Вы для меня действительно дамы и господа – то есть люди, которых я по-настоящему уважаю… Перед которыми преклоняюсь, не побоюсь так выразиться. Да-да, Владимир Сергеевич, нечего ржать! – (Щелчок пальцами в сторону Володи). – Снова паранойя на уважении, как в «Крёстном отце» – Вы были полностью правы. – (Володя, улыбаясь, шутливо отмахивается – мол: что уж там, говори дальше – горбатого могила исправит. Артём тоже ухмыляется, но как-то неуверенно. Возможно, такая – не совсем сюжетная – отсылка к Марио Пьюзо для него сложновата. Шатов, кажется, готов подскочить со стула от восторга. Настя просто смотрит на тебя с тем же безмятежным, чуть отрешённым выражением – словно любуется далёкой, непостижимо-прекрасной галактикой в телескоп). – По-своему я восхищён каждым из вас, по-своему вам благодарен. И сегодня попытаюсь это выразить, хотя я по-прежнему лештинское быдло и несколько семестров технарского образования вряд ли это исправили… Да, я только о себе, не подумайте плохого! – (Для убедительности постукиваешь себя по груди кончиком пальца). – Поскольку большинство присутствующих – технари, я осознаю, что после праздника у меня есть серьёзный риск быть залошаренным… После праздника же можно – правильно, Тём? – (Артём и Шатов уже в открытую покатываются от смеха). – Только Юля безобидна в этом плане, потому что она филолог… Так вот, отвлекаюсь. Каждый из вас дал мне очень много за то время, что мы знакомы. Каждый из вас стал важной частичкой моего мира здесь, в Т. Можно сказать… частичкой моей второй семьи. Все вы знаете – каждый в своей мере, но знаете, – что с первой, буквальной, семьёй у меня всё… Скажем, непросто. Но здесь… Здесь я обрёл вторую.