«Окно моё высоко над землёю, высоко над землёю…» – как заунывно вещала Зинаида Гиппиус, рассказывая о своей выдуманной башне.
Теперь ты – в моей башне. Как… гость? Хозяин? Чужеземец-захватчик?
Ты в ней только на время – я не знаю, на сколько именно; но уже трудно представить любые до и после. Мы оба думали, что ты пробудешь здесь не больше нескольких дней – и потом, отдав дань прохладному «погостить», уйдёшь одаривать собой других жаждущих. Или быть с семьёй. Или просто – в одиночестве лить коньяк на старые раны.
Но ты живёшь со мной уже почти месяц.
Затяжные периоды уныния и недовольства мной – решительно во всём – сменяются короткими, но упоительно яркими вспышками нежности. Иногда мне кажется, что тебя бесит каждый мой жест и каждое движение; иногда – что ты не можешь без меня жить. Вечера, когда ты пьян (а теперь это почти каждый вечер), обычно заканчиваются скандалом. Приступ недоверия, обида на неосторожную фразу (мои объяснения лишь ухудшают ситуацию), мои слёзы в ненужный момент – не так уж важно, что именно служит поводом.
Пару раз ты собирал вещи, чтобы уйти, а я, рыдая, валялась у тебя в ногах. На следующий день, вернувшись с работы, я видела тебя добрым, светящимся любовью и раскаянием – ты гладил меня, осыпал поцелуями, говорил со мной допоздна; однажды сюрпризом заказал огромную пиццу. В такие моменты у тебя мог возникнуть даже порыв погулять: однажды мы сходили в кино и вернулись только к полуночи, заваленные пушистыми снежными хлопьями. В безмятежном сиянии проходил день или два – а потом какая-нибудь моя ошибка запускала механизм заново.
Я заранее сделала тебе ключи от квартиры, но, помимо меня, ты видишься только с друзьями – с теми же Володей, Шатовым и ещё парой человек. Изредка.
Я знаю, что есть другие бабочки, но пока ты ограничиваешь себя. Знаю, что тебя это злит.
Давно не понимаю, кто я теперь – твоя рабыня, или любовница, или друг, или что-то, чему вообще не подобрать имени. Понимаю только одно: у тебя своя дыра в груди, куда больше моей, и меня не хватает, чтобы её заполнить. Порой наша общая боль становится такой невыносимой, что я закрываюсь от неё и превращаюсь в безэмоционального зомби. Например, когда ты – тоже всего пару раз – не ночуешь дома. Потом пытаюсь вспомнить, что именно я делала всю ночь, что чувствовала, – и не могу.
Ты плохо спишь. Я пытаюсь подобрать тебе успокоительные, но ничего не помогает всерьёз.
Недавно мне предложили работу на кафедре – появилось место младшего научного сотрудника, скромного книжного подмастерья, – и с первой зарплаты я купила книгу о Билли Миллигане с его множественной личностью. Начала – но не уверена, что решусь дочитывать: в этих болезненно-хамелеоновых перепадах, запутываниях и перевоплощениях слишком много сходства с тобой.
Ты стоишь у зеркальной стены лифта, прижимаясь поясницей к перилам. На перилах покачивается пакет с продуктами – если ты выходишь со мной в магазин (это редкость и потому Событие), то с какой-то особой охотой устраиваешь его там. Мне это нравится. До сих пор удивляюсь, как практичность уживается в тебе с почти абсолютным пренебрежением бытом. Точнее, не то чтобы пренебрежением: быт будто совершается сам собой – еда вырастает из посуды, пыль и мусор испуганно растворяются, одежда стирается и высыхает, пока ты с томной мрачностью возлежишь на диване и смотришь YouTube.
– Ты так мило это делаешь, – не выдержав, улыбаюсь, кивнув на пакет.
Ты убираешь в карман телефон и, скорчив прелестно-язвительную гримасу, цедишь:
– «Ты так мило мозги мне выносишь! Можно, пожалуйста, ещё?» Вот так надо говорить в твоём случае, Юленька.
Опускаю взгляд. Когда ты зол, ласковые вариации моего имени скорее пугают, чем заставляют расслабиться. Так хозяин гладит провинившуюся собаку, чтобы её – разнеженную – было сподручнее бить.
– Ты… про вчера? – отваживаюсь я. Лифт плавно проскальзывает восьмой этаж и устремляется на девятый. – Насчёт нашей ссоры? Дим, мне очень жаль, но я правда не имела в виду ничего такого. До сих пор не понимаю, почему ты так воспринял мои слова, ведь…
Морщишься и дёргаешь головой, будто отмахиваясь от назойливой мошки.
– Да ни о чём я! Всё, Тихонова: ты во всём права. Я напился в гавно и был неадекватен.
Объективно говоря, так и было.
Но от твоего тона – морозного, словно декабрьские минус тридцать на улице, – меня тянет заново бессильно расплакаться.
Перевожу дыхание. Подбираю слова.
– Я… Просто хотела попросить прощения и сказать, что ты правда не так меня понял. Не стоит это ругани и…
– Я не так понял или ты не так сказала?