Айдахо откинулся назад.
— Что он об этом знает?
Монео пристально глядел на Айдахо до тех пор, пока тот не припомнил, какое множество людей обитает в Лито — и мужчин и женщин. Осознание этою пронзило Айдахо. Монео, увидев это, припомнил замечание Бога Императора: «Твои слова запечатлевают на нем желательный для тебя вид».
Поскольку молчание все тянулось, Монео прокашлялся.
Вскоре он сказал:
— Надо сказать, безмерность жизней-памятей Владыки Лито останавливала и мой язык.
— Честен ли он с нами? — спросил Айдахо.
— Я верю ему.
— Но он совершает столько… Я имею в виду взять хотя бы его Программу Выведения. Как долго она продолжается?
— С самого начала. С того дня, когда он отобрал ее у Бене Джессерит.
— Чего он хочет добиться?
— Мне самому бы хотелось знать.
— Но ты…
— Атридес и его правая рука, да.
— Ты не убедил меня, что женская армия — лучше всего.
— Женщины продолжают род человеческий.
Гнев и раздражение Айдахо нашли наконец конкретную цель.
— Значит то, чем я занимался с ними в первую ночь — ради Программы Выведения?
— Вероятно. Рыбословши не предпринимают предосторожностей против беременности.
— Черт его побери! Я не какой-нибудь зверь, которого он может переводить из стойла в стойло, как…
— Как племенного жеребца?
— Да!
— Но Владыка Лито отказывается следовать тлейлаксанской модели генной хирургии и искусственного осеменения.
— Да что тлейлаксанцы могут иметь…
— Они — объективный урок, даже мне это видно. Их Лицевые Танцоры — это мулы, которые ближе к организму-колонии, чем к человеку.
— Те, другие… мои я… кто-нибудь из них были его племенными жеребцами?
— Некоторые — да. У тебя есть потомки.
— Кто?
— Хотя бы, я.
Айдахо поглядел в глаза Монео, заблудившись внезапно в этом клубке родственных связей. Айдахо находил невозможным для себя понять все эти родственные связи. Монео явно был старше, чем… но я являюсь… кто же из них действительно старше? Кто из них предок и кто потомок?
— Я порой и сам в этом запутываюсь, — сказал Монео.
— Если тебе это поможет, то Владыка Лито заверяет меня, что ты не являешься моим предком в обычном смысле. Однако ты отлично можешь стать отцом некоторых из моих потомков.
Айдахо потряс головой из стороны в сторону.
— Порой мне кажется, что только Бог-Император способен понять все эти вещи, — сказал Монео.
— Это другое, — сказал Айдахо. — Занятие Бога.
— Владыка Лито говорит, что он сотворил святое непотребство.
Это был тот ответ, на который Айдахо не рассчитывал. «А на что я рассчитывал? Нато, что он будет защищать Владыку Лито».
— Святое непотребство, — повторил Монео. Было какое-то странное и торжествующее злорадство в том, как он произнес эти слова.
Айдахо устремил на Монео испытывающий взгляд. «Он ненавидит своего Бога-Императора! Нет… он боится его. Но разве мы не всегда ненавидим то, чего боимся?»
— Почему ты веришь в него? — требовательно спросил Айдахо.
— Ты спрашиваешь меня, солидарен ли я с народной религией?
— Нет, веришь ли в него ты?
— Думаю, да.
— Почему? Почему ты думаешь, что да?
— Потому, что он говорит, что не желает сотворения новых Лицевых Танцоров. Он настаивает на том, что его стадо — человечье, и при выведении улучшенной породы Должно спариваться и продлевать род по тем же законам, что были всегда.
— Какого дьявола он должен с этим связываться?
— Теперь ты спросил меня, во что верит он. Я думаю, он верит в случай. Я думаю, это и есть его Бог.
— Это суеверие!
— Принимая во внимание обстоятельства дел в Империи, весьма смелое суеверие.
Айдахо обдал Монео огнем угрюмого взгляда.
— Вы, чертовы Атридесы, — пробормотал Айдахо, — вы на что угодно отважитесь!
Монео заметил, что в голосе Айдахо прозвучала неприязнь, смешанная с восхищением.
«Данканы всегда начинают подобным образом».
Каково самое глубокое различие между нами, между вами и мной? Вы уже это знаете. Это — жизни-памяти. Мои — полностью осознаны. Ваши — воздействуют на вас с невидимой вам стороны. Некоторые называют это инстинктом или судьбой. Жизни-памяти — это рычаги, имеющиеся в каждом из нас, воздействующие на наши мысли и наши поступки. Вы полагаете себя неуязвимыми для таких влияний? Я — Галилей. Я стою здесь и заявляю вам: «А все-таки она вертится». То, что движет нами, прилагает свою силу так, что никогда прежде смертная сила не отваживалась ей воспрепятствовать. Я есмь, чтобы на это отважиться.