Да он же… На нём была одежда. Совсем другая, не дрань, потерявшая воспоминания о собственном цвете, а белая рубашка и аккуратные брюки вроде тех, что носили мужчины Амстрена. Талла только не могла понять, из чего эти брюки сшиты – какой-то странный материал, но на самом деле это волновало её меньше всего.
– Ты куда-то ходил? – проронила Талла, запинаясь, будто слова, как раньше мыски её туфель, тоже цепляли невидимые воздушные ступени.
– А ты ничуть не любезнее меня. И нет, я был здесь, как ты и просила.
– Но… На самом деле ты очень хорошо выглядишь, – Теперь говорить ей было легко. Говорить то, что она сама хотела бы услышать от него. – Я просто не понимаю, откуда.
– Что ж, раз тебе нравится, значит, ты не будешь сильно переживать, когда увидишь свою кровать.
Талла осторожно, будто ожидала увидеть там раздетого покойника, приблизилась ко входу в комнату. Заглянула за ширму. Сначала она даже не поняла, что изменилось, будто бы комната оставалась всё такой же, как и с утра. Кровать… Итер говорил про кровать? На ней не было шерстяного тёмного покрывала и простыней. Талла оглянулась на бога, на его наряд. Он что, шил?!
Итер неверно истолковал её расширившиеся глаза.
– Что, выглядит уже не так хорошо, когда ты знаешь, что мой наряд был частью твоих постельных принадлежностей?
– Нет, то есть… Он выглядит по-прежнему хорошо, просто… Как ты это сделал? Здесь даже иголки нет. Ничего нет.
– А, ну это достаточно просто, – Итер провёл левой рукой по правому рукаву рубашки. – У нитей в ткани тоже есть свои пути, по которым они сплетаются.
Талла не сочла это таким уж простым. Ещё бы понимать, о чём он вообще... А потом заметила – ни у брюк, ни у рубашки не было швов. Будто одежда попросту оплела бога. Талла на мгновение представила, как по ниточке распускаются простыни, устремляются к телу Итера, вьются по его торсу, обнимают плечи...
Ещё минуту назад бескровные, щёки Таллы жарко разгорелись. Она метнулась к окну, выглянула на улицу, ловя лицом багровые закатные лучи. Казалось, даже они не способны спрятать её смущение. Она по-прежнему не оборачивалась, но услышала и ощутила, как Итер добрался до своей циновки и сел прямо за спиной.
Ничего… Вдохнуть, выдохнуть. Всё равно он ничего не заметит, как и всегда.
– Я кое-кого встретила сегодня. Жреца, – Талла подумала, уж не сказать ли ему заодно и про Дэя, про его комплименты, которых никогда не дождёшься от бога, но решила, что это ужасно глупо. – Марбл сказала…
– Марбл. Ты слишком уж много слушаешь, что она говорит, – снова это ледяное железо в его голосе.
Будто грубые ржавые ножницы расстригли нити уюта, протянувшиеся было меж ними. Талла развернулась к Итеру, теперь нечего было бояться, что румянец выдаст с головой. Тот сидел неподвижно, глядя скорее за окно, чем на неё.
– А ты слишком неблагодарный для челове... – она запнулась, – то есть для бога, который живёт в комнате, снятой на деньги, который добыла для нас именно она!
– Я вижу, что Марбл плохая.
– Ты всех видишь плохими! Так ты будешь слушать про жрецов? Марбл сказала, что в Амстрене их много. Только, если я верно поняла, они не такая уж большая сила, их даже не преследуют. Но всё равно, мы могли бы их разыскать, попросить помощи, понимаешь?
– Нет.
– Почему? Я думала…
– Жрецы нас предали, – прервал её Итер. Наконец, выражение его лица перестало быть каменно спокойным. Его нос, губы стали остро-тонкими.
– Но ведь их обманули, на них напали и подвергли ужасным пыткам. Они не предавали вас по своей воле. Разве можешь ты после всего считать их виноватыми?
– О, ещё как! Какая разница, что с ними делали? Они не имели права выдавать людям наши уязвимые места. В этом цель их служения, а они все оказались слабыми и недостойными.
Талла не могла видеть себя со стороны, но ощущала, как распахиваются её глаза и подрагивают губы. Как он вообще может говорить такое? Будто люди, которых мучили из-за богов, ещё и презрения достойны. Но Итер сплёл руки на груди, словно этот щит способен отразить любые доводы.
– Даже у богов есть слабости, – произнесла она осторожно, чтобы не вызвать новую вспышку ярости, – почему вы не прощаете жрецам?
И зачем только принялась спорить? Потому что сама человек? А ведь, если подумать, в чём-то Итер был прав: из страха за собственную жизнь жрецы обрекли богов на вечное заточение. Не в том ли проявление высшей любви, чтобы забыть себя ради служения? Слова бога прозвучали эхом её мыслей:
– Они были избранными, единственными из людей, облечёнными нашим доверием, единственными, кого мы приблизили к себе. Жрецы выбрали путь служения, а значит, перестали быть просто людьми.
– Я всё равно не понимаю… – Талла мотнула головой. – Они стали жрецами, но и людьми остались, как можно перестать ими быть?
– А ты вообще не так уж много понимаешь, как я погляжу, – хмыкнул он и, наконец, посмотрел ей прямо в глаза. – Иногда новый статус заставляет отказаться от своей прежней сути. Как твоя мать, став женой Великого, перестала быть рабыней. Хоть ты и зовёшь её по-старому.
– При чём тут мама? – теперь уже железо лязгало о железо. Он не имел право её приплетать!
– Она выбрала путь жены. Путь благополучия и роскоши. Путь любви. Твой отец взял её в жёны, значит полюбил. Это не рабство.
Как они перешли от разговора про жрецов к этому? Как? Всё разумное, что оставалось в ней, твердило, что нужно прекратить, но сердце, до краёв заполненное преданностью маме, выкрикнуло:
– Он не любил, а хотел ей обладать!
Итер только усмехнулся, будто Талла была ребёнком, сказавшим ужасную нелепость.
– Твой отец и так уже ей обладал. Даже больше, чем женщиной, он обладал ей, как вещью, пока она оставалась рабыней.
– В Соланире законной жене ничем не легче! Он мог ударить её, держать взаперти. Муж – такой же хозяин.
– Если она так умна, как ты говоришь, – ответил Итер, – то знала, как избежать наказаний и получить всё, чего хочется. Ты ведь сейчас здесь, со мной – разве это не лучшее доказательство? Нет, твоя мать не рабыня и не может себя ею называть. А жрецы больше не люди и не могут получить прощения за свои людские слабости.
Талла много чего хотела ответить, с языка рвались тысячи фраз, доказательств и обвинений, но она только пребольно сжала собственное запястье, будто так могла удержать себя. Нельзя, нельзя, так много слов – то же самое, что ни одного. Ей следует самой обдумать и разобраться, где Итер прав, а где нет. Раз уж смог так глубоко и больно кольнуть, значит, в чём-то точно не ошибся.
– Ладно, – медленно выдохнув, произнесла она. – Ты не желаешь помощи от жрецов, но я нашла хоть какой-то способ. А ты? Что ты тогда предлагаешь делать?
Он ответил удивительно спокойно, даже его поза перестала звенеть напряжением:
– У меня теперь есть сила проникнуть во дворец, мы сможем забрать глаз незаметно. Тебе просто надо узнать, где он, и когда будет под меньшим присмотром.
– Может, мне стоит представиться Великому? Вдруг захочет взять меня в жёны. Или рабыни – невелика же разница, так легко перескочить из одного положения в другое!
Замолчи, замолчи, замолчи! Отчего же так и тянет задевать его, когда на самом-то деле хочется совсем другого… Но обида уже выскочила загнившей занозой.
– Может и стоит, – Итер не улыбался, но почему-то и не сердился на излившийся яд. – Ты решила, что мне не следует выходить в город, что справишься сама. Давай, справляйся.
Обида, что бог взвалил всё на неё одну, дико и причудливо перемешивалась с гордостью – верит, что она справится! Но как ей узнать? Может, собственная шутка не так уж глупа? Нет, конечно, спрашивать у самого Великого нелепо, но ведь она уже думала про Дэя… В конце концов, Талла не собиралась просить его красть ради неё или делать что-то ужасное. Просто узнать в разговоре... Не он ли молил о встрече?