Принцесса чуть не обезумила от радости, готова была броситься телохранителю на шею, но Карл, странно потемнев лицом, молча отстранил госпожу, бесшумной поступью крадущегося зверя приблизился к распростертому на ложе Иоганну-Бурхарду, ухватив левой рукой за волосы, рывком поднял голову спящего и стремительным жестом полоснул его по горлу клинком.
Храп оборвался. На кровать хлынула кровь. Карл спокойно выпустил волосы мертвеца и тщательно вытер лезвие кинжала. Агнеса следила за телохранителем огромными от ужаса глазами.
— Ты… — наконец проговорила принцесса, — что ты наделал… — в голосе Агнесы послышались слезы. — Это же мой муж…
— Это мерзавец, а не муж, фройлен, — так же спокойно возразил Карл.
— Но меня схватят… казнят! — юная принцесса задыхалась от рыданий. — Они отвезут меня к Максимилиану, и он отправит меня на эшафот… Что ты натворил, Карл!.. Я погибла!..
Агнеса добавила еще несколько слов, знания которых трудно было ожидать от испанской инфанты и фламандской принцессы. Агнеса сама не знала, из каких глубин памяти всплыли ругательства — возможно, какой-нибудь конюх неосторожно выругался при маленькой госпоже, или матрос разговаривал с приятелем, не заметив, что его слушает вдовствующая инфанта. Как бы то ни было, ругательства помогли Агнесе и она стала реже всхлипывать.
— Сейчас мы поедем к его преосвященству Лодвейку, — медленно и внятно, словно разговаривал с маленькой девочкой, сообщил Карл.
— Но дверь заперта… — жалобно напомнила принцесса.
Карл пожал плечами, словно желал сказать, что для него подобное препятствие препятствием не кажется.
— Ворота — тоже чепуха, — успокоил он.
— Хорошо, мы поедем к дяде, — решилась Агнеса.
Ужасно в неполные шестнадцать лет затвориться в монастыре, но еще ужаснее умереть. В Испании Агнеса не раз видела, как это происходит, и от одной мысли, что ее саму ожидает грубая рубаха из мешковины, тяжелая черная свеча для публичного покаяния и стриженная наголо голова, принцессу начало трясти. Агнеса представила, как под взглядами тысяч и тысяч венских зевак поднимается на эшафот, преклоняет колени перед палачом и в ужасе закрыла лицо руками.
— Мы поедем к дяде Лодвейку, — лихорадочно шептала принцесса, — я приму постриг… принесу любые обеты… монастырь это убежище… дядя меня не выдаст…
Карл подошел к госпоже и легонько встряхнул. Дождался, пока взгляд принцессы стал осмысленным.
— Фройлен, — медленно произнес он, — ничего не было. Вам никто и ничем не сможет угрожать. А этот получил по заслугам.
И прежде чем Агнеса вновь начала плакать, телохранитель ухватил ее за руку, стащил с пальца обручальное кольцо, сгреб документы и швырнул в камин. Затухающее было пламя нехотя перебралось на бумагу, словно в раздумьи затрепетало на одном месте и вдруг разом охватило листы. Карл наблюдал, как корежится в пламени бумага, а потом проследил, чтобы документы рассыпались пеплом. Повернулся к госпоже.
— Все, фройлен, с этим покончено, — коротко сообщил он. — Теперь можно уходить.
Телохранитель надел на Агнесу свою куртку, тщательно укутал в плащ, спрятал светлые волосы под беретом, и принцесса вдруг поняла, что Карл вытащит ее из замка и города, и никогда, никогда не предаст.
Глава 16
Повествующая о том, как принцесса Релинген приобрела репутацию «чудовища»
Никогда прежде князь-архиепископ Меца не испытывал такой ярости. И никогда никого не ненавидел. Прежде ему вообще некого было ненавидеть. Жизнь молодого прелата протекала легко и приятно, без врагов и потрясений. Приняв в пятнадцать лет под свою руку Три Епископства, Лодвейк никогда не сталкивался с какими-либо мятежами или заговорами, и потому не мог даже предположить, что у Агнесы все может случиться иначе. А между тем благополучное правление Лодвейка не в последнюю очередь объяснялось тем, что старший брат заботливо приставил к нему мудрых советников, которые чуть ли не десять лет прикрывали спину молодого прелата, в зародыше подавляя любой мятеж или волнение аристократии Меца. И вот теперь, приняв из рук Карла полумертвую от усталости и потрясения племянницу, князь-архиепископ готов был собственноручно изничтожить всех заговорщиков, до основания срыть их замки и вырубить строевые леса, и все потому, что в своем легкомыслии не удосужился проявить ту же предусмотрительность, что некогда проявил покойный брат.