Сегодня он выглядит исключительно уставшим. Я изучаю темный круг, отбрасывающий тень на его глаз, тяжесть поражения давит на его плечи. Я никогда раньше не видела его таким побежденным, даже когда он был пленником Ремуса и Агаты. Он стоит в дверном проеме рядом с не менее внушительной фигурой. Аттикус, который, как я понимаю, оставался с Лилит и другими женщинами, пока выздоравливал. В его глазах та же жалость, что и у моей матери, как раз перед тем, как она отправила его в Чистилище.
Мать.
Я хотела бы, чтобы она была здесь сейчас. Не то чтобы она знала правильные слова или предлагала много утешения, такой холодной, какой она могла быть временами, но я скучаю по ее объятиям. Объятиям матери.
Мужчины отходят от двери, и я слышу, как Аттикус спрашивает:
— Все еще не ест?
— Нет, — отвечает Титус. — Я не хочу принуждать ее, но скоро у меня не будет выбора.
Обещание его слов возвращает меня в тот день, когда охранники насильно кормили меня, и при воспоминании об этом в моем животе поднимается волна беспокойства. Я сворачиваюсь калачиком, задыхаясь от надвигающейся паники, и закрываю глаза, мысленно считая от десяти, как моя мать часто говорила делать моему отцу, когда у него случались приступы.
Десять, девять, восемь, семь, шесть…
Мышцы живота расслабляются, я делаю глубокие вдохи через нос.
Титус не заслуживает этого. Он не заслуживает видеть меня такой, но путь к тому, чтобы снова чувствовать себя нормальной и здоровой, кажется слишком долгим путешествием сейчас. Пройти этот путь — значит встретиться лицом к лицу с Ремусом. Это значит помнить все мерзости, которые он мне сделал. Некоторые я заперла так глубоко в своей голове, что не знаю, вспомнила бы я их вообще.
Другие воспоминания преследуют меня в течение дня. Налетая в редкие моменты удовлетворения, когда я меньше всего этого ожидаю.
— Есть что-нибудь о Джеке? При звуке вопроса Титуса я поворачиваюсь к двери, навострив уши.
— Нет. Пока нет.
Джек. Моя голова цепляется за это имя.
Горячая кровь стучит в моих венах.
Мои мышцы пробуждаются от дремлющей расслабленности и напрягаются под кожей.
Впервые за долгое время я чувствую, как что-то шевелится внутри меня.
Цель.
В соседней комнате щелкает дверь, и мужские голоса превращаются в бессвязные звуки, как будто они стоят снаружи и еще что-то обсуждают. Мысли о Джеке продолжают кружиться в моей голове, как куча разметанных ветром листьев. Шелестящий шум, который так и просится быть услышанным, отвлекает меня от непрекращающихся видений Ремуса.
Дверь снова закрывается. Шаги. Какой-то лязг на кухне. И несколько минут спустя воздух наполняет аромат бульона, впервые за несколько дней щекоча мой желудок. Шаги приближаются к моей комнате и замирают у двери.
Остановившись на мгновение, он фыркает, прежде чем войти в комнату.
— Я не хочу принуждать тебя, Талия. Но я не буду стоять в стороне, пока ты чахнешь. Тебе нужно что-нибудь съесть. В его голосе слышится хрипотца, и я ненавижу себя за то, что довела его до такого уровня истощения.
Я переворачиваюсь и принимаю сидячее положение.
Его глаза вспыхивают от удивления, прежде чем он опускает их со своим обычным постоянным хмурым выражением.
Я выдыхаю через нос и киваю.
— Хорошо. Я попробую.
Странно видеть, как этот взрослый, грозный мужчина наклоняется ко мне, энтузиазм скрыт за суровым выражением его лица, когда он опускает ложку в миску. Твердой рукой он отправляет ее мне в рот, и я охотно пью.
Вкусный бульон, который он, должно быть, приготовил из мяса оленины, согревает мою грудь и желудок, когда я проглатываю его обратно, и я издаю легкий, непроизвольный стон.
С облегчением приподнимая брови, он снова опускает ложку и наполняет ее, отправляя в рот еще один кусок, который я с жадностью поглощаю. Он делает это еще дважды, пока я сама не беру ложку и не ем без его помощи.
Чтобы не смотреть, как от такого простого действия с моей стороны загорается его лицо, я смотрю вниз на его предплечье, лежащее на бедре, разглядывая длинный неровный шрам, который тянется от локтя до запястья.
Слабый и белый, я видела его раньше, но у меня не хватало смелости спросить об этом.