— Ты, я вижу, уже оправился? Все в порядке?
— В каком смысле? — насторожился Худо. Видно, почуял неладное.
— В простом: все, мол, забыто, шито-крыто.
— Не пойму я что-то тебя, Солдат, — отвел глаза художник. — О чем ты?
Здесь Виктор взял легонько собеседника за его ситцевую рубаху, расписанную от руки красивыми жар-птицами и, тряхнув чуть-чуть, сказал:
— А о том. О секте твоей дурацкой. О вранье твоем красивом. О том, как глупеньких девчонок приманивал и голову им морочил. Ну, и… о Людмиле новопреставленной!
Тут он и стукнул художника. Многое вложилось в этот удар. И злость на себя туда же приплюсовалась, и досада: раньше надо было, когда Люська жива была…
Понятно, Костя и Пуф бросились разнимать их. А что разнимать? Он и не собирался больше к этой мрази прикасаться. Врезал как следует, но легче от этого никому не стало. Выходя из мастерской, все же сказал им:
— А проповедничка вашего я приоткрою! Пусть поостережется! Его послушают с удовольствием на Петровке тридцать восемь! Теперь понятно, кто у этой шарманки ручку крутит!
Может, зря болтнул, а может быть, и нет. Притворяшки молча и как-то потерянно слушали его. Ни словечка в ответ.
Тягостная картинка запечатлелась у Виктора в памяти: подвальное окошечко синело вверху, под потолком мастерской, неясным зыбким пятнышком, от корявых скульптур Худо ложились широкие размытые тени, а в тенях притаились, будто летучие мыши ночные, Костя, Пуф, Мари. В уголке Худо с лица кровь обтирал.
Почему-то Виктору вдруг жалко стало. Не то себя пожалел он, не то притворяшек. И, не в себе от такой двойственности, он зло выругался.
С тем и ушел, хлопнув некрашеной дверью. И тогда же решил пойти к сестрину мужу посоветоваться. Выходит, правильно решил, зять оказался на высоте.
В узких райкомовских коридорах, по которым то и дело проходили озабоченным шагом юноши и девушки, Виктор немного оробел. Не очень уютно было ему идти на разговор о деле, которое имело какой-то уголовный оттенок. Собравшись с духом, он постучал в дверь с надписью “Клочков Г.И.”.
Первое, что он увидел, была примостившаяся в кресле Янка. Похоже было, что девушке очень хотелось заплакать и она старательно, изо всех сил сдерживалась…
Когда они минут через сорок выходили из кабинета Клочкова, девушка была намного веселей.
— Великое дело сделал, Витя, — говорила она, взяв его под локоть. — Спас меня фактически от неминуемого выговора. Хотя, конечно, еще не спас, еще дело будет обсуждаться, но после того, что ты рассказал, все выглядит иначе. И я не такой уж дурой буду казаться в глазах товарищей.
Тут Виктор хлопнул себя по лбу:
— Господи, какой я дурак! Я ж не сказал Клочкову главного.
— Что? Что?
— Да ведь этот самый Кара, которого привел Олег, призывал нас всех бежать, бросить город и спасаться в лесах. Мол, нам нужно там провести какое-то время, очиститься постом и молитвой от греха, а потом вернуться и нести людям приобретенные знания. Он даже говорил, что это нужно сделать возможно быстрее, потому что грядут преследования и опасности.
— А как же притворяшки? Они согласились?
— Трудно сказать, Яна, но, по-моему, они все сейчас в шоке от Люсиной смерти. Это странно, они мне казались такими эгоистами. Зол я на них, но и опасаюсь за них. Кара — страшный человек. Он так всех загипнотизировал своими речами, уму непостижимо. Они сейчас в каком-то сонном и безразличном состоянии. Видно было, что все равно им, ехать или не ехать. Страшный тип.
— Тогда немедленно возвращайся и все расскажи. Пусть Григорий принимает меры побыстрее. Я пошла. Мне надо в институт успеть на четырехчасовую лекцию.
Янка побежала по ступенькам вниз, а Виктор вернулся в кабинет Клочкова, пробыл там еще десять — пятнадцать минут, и, пока секретарь записывал дополнительные сведения, стоял у двери и мялся, надеясь догнать Янку в гардеробе райкомовского здания.
— И куда же приглашал сектантов этот так называемый брат? — Клочков держал карандаш, как пистолет, направив грифельный ствол на юношу.
— Он не сказал, понятно. По всему видно, на север.
— А эти… ваши компаньоны согласились?
— Сказали, подумают. Но двое, я знаю, точно поедут. Одна, Татьяна Снегирева, отказалась сразу, у нее сессия. И вообще, она не такой псих, как остальные.
Григорий Иванович подумал.
— Так. Боюсь, оснований для вмешательства органов здесь немного. Хотя нужно пощупать этого братца. Такие фигуры всегда темные. Посмотрим. Пока сделай простое: сходи к родителям ребят и узнай, кто уехал и куда. Смолич тебе поможет.