— Вы, милая девушка, слишком неопытны. Я боюсь, что у вас недостаточно развито логическое мышление, чтобы судить о таких сложных взаимоотношениях. Вам многое кажется, вы многое принимаете за чистую монету, но в жизни все обстоит гораздо проще: каждый человек, достигнув определенного возраста, должен нести стопроцентную ответственность за свои поступки. И если такой человек нуждается в няньках, опекунах, то он не может считать себя полноправным членом нашего общества. Такие люди должны вести более умеренный образ жизни. И Костя, видимо, поступил правильно, когда решил работать… этим, как его… дворником, что ли? Не тянул он на более высокую должность и специальность. Вот так. Только так. А вам совсем не к лицу читать мне нравоучение по простой причине: вы ничего не понимаете во многих окружающих вас вещах, процессах и человеческих взаимоотношениях.
— Так он утюжил и пилил меня своим профессорским тонким голоском, пока я не прервала его, — закончила Яна.
— И что ты сделала?
— Сказала ему грубость и ушла.
— Какую?
— Ах, ну боже мой! Что говорится в этих случаях. Мол, они рожают детей и совершенно не понимают, кто у них вырос, и так далее. И намекнула, конечно, что таких отцов, как он, нужно лишать отцовства.
— Да, это разговор, — почему-то с удовольствием отметил Виктор. — И у матери была?
— Была и у матери. Картина не лучше. Тоже новая квартира, новая семья, только, в отличие от папаши, новых детей нет. Мать Кости интеллигентная истеричка, знаешь, такие лица-маски, фальшиво все, за сто верст видно. И улыбка фальшивая, и волосы, и румянец. Вся фальшивая при полном внешнем благородстве. А выдает себя глазами. Бегают глазки и рот подрагивает, боится, чтобы молодого мужа из-под носа не утащили. Сразу скажешь — эта кошка чужое сало съела. Только чужим и питается. На Костю ей плевать. Одно твердит: взрослые дети не должны мешать личной жизни родителей. Радостное ощущение.
Они помолчали. Янка двинула по столу стопку бумаг.
— Ты знаешь, чем сейчас занимаюсь? Пишу отчет, свое впечатление от деятельности притворяшек. Клочков заставил. Садись, говорит, и напиши. Не только то, что видела, но и все мысли свои. И знаешь, какая главная мысль у меня в этом отчете-докладе проведена? — Она победоносно глянула на Виктора.
— Говори, я все равно не догадаюсь, — засмеялся тот.
— Ломала я голову над тем, кто такие притворяшки. И ругала их, и осуждала, а потом пришла к простому выводу: это все обиженные дети. Обиженные, понимаешь?
— Да, конечно, — растерянно сказал Виктор. — Это есть, у них у всех что-то такое случилось…
— Именно! — закричала Янка, и он вздрогнул, услышав в ее голосе знакомый “балдежный” вопль.
— И Костя, и Мари, да и Пуф по-своему обижены на жизнь, это их и толкнуло в секту.
— Да, но мало ли на свете обиженных людей! Не все же подаются к притворяшкам.
— А эти подались! Потому что слабые.
— А как же Танька, а… я?
— Ну вы из любопытства, попробовать.
— А Люся? Янка помолчала.
— Это хорошая душа, — сказала она. — Ущербная, больная, пожалуй, она единственная была на месте. Обреченная, сама себя обрекшая, она все равно куда-нибудь попала бы. Не к притворяшкам, так к кому-нибудь еще. В ней что-то такое было… жалкое и… безнадежное.
Виктор вздохнул и стал торопливо прощаться. Янка крикнула вдогонку:
— А грамоту мою атеистическую у меня выкрали. Вот!
Виктор пожал плечами, но в подробности вникать не стал. Выкрали так выкрали. Что поделаешь.
Через несколько дней после этого разговора Янка позвонила ему домой.
— Иди к телефону, — сказала мать, — там твоя новая обнаружилась. И где ты их набираешь?
Анна Петровна еще не забыла торопливые и неурочные Люсины звонки. Витя взял трубку.
— Витя, их засекли, они продали машину. Но их почему-то только трое. Где остальные, неизвестно. Розыск продолжается, — кричала Янка. — Если хочешь, можешь участвовать, ты ведь их всех в лицо и так вообще знаешь. Но это — на самолете, далеко. Согласен?
— Еще как! — Виктор подобрался. — Куда и когда идти?
Янка назвала адрес и фамилии.
— Бегу, лечу.
— Счастливого пути! Возвращайся скорее, еще сходим в кино.
17
Прошло два — три дня. А может быть, прошла сотня дней? Ведь никто в темно-вишневом “Москвиче” не считал времени. Колеса вращались, машина тряслась, они ехали, ехали бесконечно. Часто останавливались. Все больше на окраинах маленьких городов, во дворах больших темных деревень. Тогда Кара выходил из машины, возле него призраками вырастали бесшумные, — безликие фигуры, слышался неторопливый, неясный говорок, и глядь — уже готова нехитрая трапеза в чистой горнице под присмотром немногословных хозяев. Иногда их принимали в уютной комнатке нового блочного дома. Все равно где, но обязательно их сопровождала молитва, реченная благочестивым Карой или его знакомцем.