Костя диву давался — откуда этот потаенный люд на нашей земле? Сумеречный, мрачный, тяжелый от какой-то непроявленной думы, от невысказанной заботы. Дивился Костя и поеживался от неловкого чувства. Внове все было интересно, но уж как-то дремуче, несовременно, дико. “Затопили нас волны времени, и была наша участь мгновенна”, — говорил себе Костя, отмахиваясь от злых мыслей-вопросиков. Он твердо знал одно: нельзя думать, рассуждать, анализировать. Рухнет вера под ударами логики. А его могла спасти только вера, лишь она вела к трансу. К самому высокому и чистому состоянию души человека, властвующего над собой.
Нельзя думать — об этом знал и Пуф, которого Кара теперь упрямо называл Станиславом. Пуф тоже отгораживался от действительности, но по-своему дурачился и кривлялся. Его черные глазки любознательно и насмешливо сверлили знакомых Кары, возникавших из небытия и растворявшихся в вечерних и утренних туманах. Черные платки, темные одежды, бледные лица, в глазах — смирение, ожидание, тревога. Сектанты раздражали Пуфа. Фальшивые они какие-то, говорил он себе. И тут же возражал: “А кто не фальшив? Я, Маримон-да, Худо? И мы фальшивы, и милиционер на перекрестке фальшив, и солнце лжет, и правды нет в природе. Весь мир — это гигантская показуха, — говорил себе Пуф, — и каждому в нем грезится видимость явления, и никто не знает сути, истины. А раз истины нет, остается игра”.
Довольный своей находчивостью, Пуф устраивался на плече Маримонды и сладко засыпал под ритмичную раскачку машины.
Мария, сжатая на заднем сиденье Йогом и Пуфом, находилась в состоянии тихого хмельного оцепенения. Она почти ничего не замечала вокруг. Дорога несла ее, безучастную, равнодушную, с прикрытыми глазами и неясной ухмылочкой на губах.
Дорога несла всех притворяшек в темное, опасное будущее.
Дорога была огромной, необъятной, бесконечной. Она становилась шире или уже, меняла покрытие — на смену асфальту приходила твердая ледяная кора с выбоинами, — но всегда сохраняла свою удивительную способность нагонять тоскливую дремоту на странствующих и путешествующих. Тем более что двигались они в основном по ночам. Днем отдыхали в избах и комнатах, пропахших ладаном — незнакомым, тревожным для ребят запахом.
Закаты и рассветы встречали в машине. Бывало, ночь движется к концу, а Худо уже намотал километров триста, в заиндевелое окошечко лезет туманное марево, а впереди тянется пустынная зимняя дорога. Изредка рявкнет встречный самосвал. И если б не шум мотора, то уши, наверное, заполнила бы совершеннейшая тишина нарождающегося дня.
Горячим дыханием Пуф протаивал в боковом стекле автомашины окошечко для обозрения.
Если смотреть в него, то вдали видна только темная полоса слабо заснеженного леса. Постепенно светлеет край неба, сияющая полоса расплывается, мир становится розовым, синим, серым. От сугробов ложатся длинные тени, поверхность снега вспыхивает лихорадочным румянцем, искрится, дробит мягкий утренний свет миллиардами зайчиков. В глаза ударяет мгновенный мишурный блеск. Но только мгновение длится вспышка — солнце быстро перепряталось из-под края земли за плотную, тяжелую пелену зимних облаков. Начинался серый зимний день. Серый, ровный, тоскливый.
Пуф вздыхает, отворачивается от окна и обращает внимание внутрь машины. Сталкивается с тяжелым, напряженным взглядом Кары. Смыкает веки, притворяется спящим. Ему есть отчего спать. Вчера было выпито — сегодня похмелье. А на злобного Кару смотреть мало удовольствия… Зол Кара. Зол неистребимой злостью. На себя зол, что проморгал, проворонил такой легкий вариант настоящей жизни. Зол на помешавших ему людей.
В большом и тягостном раздумье наставник. Сорвалось начинание, нужно придумывать что-то другое. Не вышла суперсекта — создадим школу апостолов. Превратим притворяшек в носителей истинного знания… Эх, и надоело!
Снова начинать сначала? Который раз? И силы не те, и годы, да, пожалуй, и не получится. Нет, нужно кончать. Ставка на смерть. Только так появится хоть какой-то шанс на жизнь. Вспыхнуть факелом и уйти. Или — вспыхнуть и остаться? Так или иначе — нужен огонь. Чтоб пожар пошел на всю страну. Взрыв и жертвы. Тогда только заговорят, закопошатся. Тогда возникнет легенда и станет жить, обрастая подробностями, слух о новой религии. И он, Кара, огненный старец, будет героем этой легенды. Возродить самый известный, самый простой способ очищения. Костер, костерик, кострище… А может, и не костер…