— Не знаю, Стасик, — сказал он. — Я теперь ничего не знаю. Люсина смерть подкосила меня. Понял одно: в Наполеоны не гожусь, через чужую жизнь мне не переступить.
— Каешься?
— Не в том дело, не в том. Мне иногда кажется, что я любил ее, как говорят в романах, по-братски, точнее, она одна стоила того, чтобы ее любить так. Она верила, а мы дурака валяли, но… да и это несущественно, а вот в душе какое-то недоумение… Почему?
Пуф нахмурился и недовольно молчал. Видно, жалел, что задал вопрос и вызвал Олега на откровенность. А тот, как бы не замечая сопротивления собеседника, его хмурого вида, продолжал с непривычной горячностью:
— Ты думаешь, почему я старика терплю, его фокусы, обиды все переношу?
— Да, — сказал Пуф и с любопытством посмотрел на него, — почему?
— Да потому, что крепче всех нас он оказался. С ним не так глупо себя чувствуешь, смысл какой-то появляется. И Люськина гибель тоже иначе представляется.
— Купил он всех нас этой смертью, — вспомнив разговор с Костей, отрезал Пуф, махнул рукой и не стал больше слушать излияния Худо.
Да тот и не стал продолжать. Будто в наказание за прошлую свою болтливость, он временами немел, становился косноязычен и неразговорчив. И мысли его разбегались по сторонам, не оставляя в уме и душе следа. Что-то мучило Олега, и не было названия этому мучению. Он без конца перебирал причины, затем отбрасывал их как несущественные. Все было не то, не то. Страшная смерть девушки, и развал компании притворяшек, и это болезненное ненужное бегство из ничего в никуда сильно потрясли его, перевернули, но не уничтожили в нем какую-то подспудную, невысказанную мысль. Даже не мысль, а вопрос к самому себе. Он ловил себя на странном занятии, которое продолжалось почти непрерывно с начала их путешествия. Выходило так, будто пытается он вспомнить этот вопрос и очень боится вспомнить, а почему боится, сам не знает. А сам-то вопрос неизвестен!
От таких раздумий терял Худо мало-мальскую способность рассуждать.
Он глушил себя вином и нарочитым безразличием ко всему. После продажи машины Олег почувствовал моральное облегчение. Приходилось много бывать на людях, заботиться о транспорте, переезжать с места на место, что отвлекало от глухой тоски в душе.
…Было поздно, когда он добрался до станции. Ранние зимние сумерки заволокли площадь перед вокзалом. Сквозь темь до слуха художника донеслись восклицания, смех, ругань. Олег различил группу людей, стоявших в сторонке, за низеньким заборчиком. Олег придвинулся к толпящимся людям и оказался в передней шеренге.
На снегу, поджав ноги калачиком, сидел Кара. Глаза горели сухим блеском, бороденка смерзлась от слюны, от слез. Он хрипло выхаркивал слова пророчеств:
— Прийдет, прийдет конец света! Не спасетесь за стенами бетонными и железными! Не укроетесь в тоннелях подземных, в атомных бомбоубежищах. Везде настигнет возмездие! Всем придется платить за свои грехи.
Слушатели захохотали.
— Эк завелся! Минут тридцать пугает, а конца мира все нет и нет!
— Может быть, милиционера позвать? — раздумчиво сказал молодой парень в беличьей ушанке.
— Да пошли вроде на вокзал за милицией. Олег решительно выдвинулся вперед.
— В чем дело, товарищи? Не видите разве — больной человек? Помогите доставить, тут недалеко, часик — полтора. Есть желающие?
Зрители нехотя стали расходиться, только парень в ушанке приветливо сказал:
— Давайте помогу. Я когда-то дружинником был.
Они подняли старика, тот навалился грудью на Олега и продолжал выкрикивать, обещая всем скорую гибель.
— Он вас знает? — удивился дружинник.
— У нас там все друг друга знают, — многозначительно ответил художник. — Я попрошу вас сходить в помещение вокзала, привести медсестру. Нужно сделать укол, иначе с ним будет припадок.
Парень в ушанке согласно кивнул и направился к зданию вокзала.
Дав несколько подзатыльников наставнику, Олег быстро привел его в чувство. И хотя Кара сильно раскачивался, он уже мог самостоятельно двигаться, хотя не без энергичной помощи Олега. Они пошли машинально куда глаза глядели. Кара волочился рядом, стонал и ругался. Он был еще пьян. Из обрывочных слов его Олег узнал причину огорчения — их бросил Пуф. Бросил, как последний предатель, в самом начале пути.
— Почему ты его не остановил?
Кара вырвал локоть из рук Олега, дико глянул:
— Смеешься? Я могу подтолкнуть по пути, но не удерживать. Я могу позвать, но не просить. Я провозвестник, а не профорг. Мне нужны жертвы и приношения, а не милостыня. Понимаешь меня, мальчик? Я никого не держу, пусть разбегаются. Им было указано направление, а за измену они заплатят судьбе.