Хозяйка дома, молча, встала и также тихо, как и вошла, вышла на кухню.
— Скажите, Катя, что будет с нами? Я вот всю жизнь лечил людей, а сейчас я в глазах вашего правительства — буржуй, эксплуататор, с которыми у вас разговор короткий — стенка. А может быть, господа большевики не собираются болеть?
— Мне трудно сказать вам, Иван Ильич, что будет завтра. Но сегодня, вы относитесь к той категории людей, с какой борется Советская власть. Это наш ответ, на ваш «белый» террор, на то, что творит ваш сын — Евгений. На днях его люди порубили около двадцати красноармейцев….
— Катя! Бог с вами, о каком терроре вы говорите? Ведь я только лечу людей и никого не убиваю, я врач…. Вы же меня хорошо знаете…. А в отношении сына могу сказать одно, не он развязал эту войну, он просто военный.
— Дело вовсе не профессии, Иван Ильич, дело в сословии, к которому вы относитесь. Задача Красной армии уничтожить буржуазию, как класс. Вам это понятно? Как класс! Я не в состоянии остановить победоносное движение масс….
По лицу мужчины пробела гримаса недопонимания. Он посмотрел на нее и задал ей не совсем приятный вопрос:
— А как же будет Катя, с вашими родителями? Вот вы только представьте, что в этот момент человек с винтовкой заходит в ваш дом и убивает ваших маму и папу? Или вы это исключаете? Ваши родители не являлись никогда не пролетариями, ни крестьянами. Или существует какое-то отдельное сословие, которое прощает ваша пролетарская революция?
Катерина промолчала. В этот момент дверь открылась, и хозяйка внесла в зал поднос с чаем. Она осторожно поставила чашки на стол и слала разливать в них заварку. Моментально в помещении поплыл запах настоящего цейлонского чая.
— Вот вы, Иван Ильич, пьете чай, да еще какой чай, а вот рабочие, кто добывает руду, уголь, такой чай не пьют. Они пьют морковный чай. Вот мы и боремся за то, чтобы все могли пить такой чай.
— Если следовать вашей логике, Катя, то вы убиваете людей за чай. Я правильно понял вашу мысль?
С улицы донесся звук автомобильного клаксона, а через секунду в дверях показалась фигура красноармейца.
— Товарищ Катерина! Вас срочно к себе вызывает товарищ Фрунзе.
Она, молча, поднялась с дивана и, надев кубанку, не прощаясь, направилась к выходу.
***
На столе горела керосиновая лампа. Тени, отбрасываемее ей были какими-то фантастическими, страшными. В камине горели дрова, отчего в помещении было тепло. Утром хозяева усадьбы отбыли в город с целью перебраться за границу и сейчас в доме хозяйничали солдаты добровольческой армии.
— Варшавский! Давай выпьем за победу, — обратился к нему подпоручик Сазонов. — Бросьте писать, почты все равно уже давно нет.
— Оставьте меня в покое. Что вам не с кем пить самогон? Пейте с Петром, он уважает этот напиток.
— Вы не правы, Варшавский, — вступил в разговор штабс-капитан Мартынов. — Сазонов, душа-человек, на него невозможно обижаться.
— Я не обижаюсь, штабс-капитан, я просто устал и хотел бы немного побыть один.
Мартынов засмеялся.
— Еще успеете, господин поручик. Вот столкнут нас красные в Черное море, вот тогда и побудете один на чужбине. Так что, пейте, пока пьется…
Евгений протянул руку и взял стакан. Он поднял его и чокнулся с Сазоновым и Мартыновым. Звук получился каким-то глухим. Они, молча, выпили и стали закусывать виноградом. Ягода была недозрелой и кислой. Варшавский, взял в руки гитару и медленно провел пальцем по струна. Подтянув третью струну, он взял аккорд.
Утро туманное, утро седое
Нивы увядшие, снегом покрытые…
Все замолчали, слушая роман Тургенева. Даже солдаты, ранее громко спорящие, замолкли. Все они хорошо понимали, о чем поет офицер.
Евгений, закончил играть и отложил гитару в сторону. Было тихо так, что отчетливо слышалось потрескивание фитиля в керосиновой лампе. Евгений достал из портсигара папиросу и закурил.
— Что ты решил? Будешь уходить за море или останешься здесь? — спросил Евгения Мартынов. — Я слышал, что Фрунзе пообещал амнистию всем тем, кто прекратит сопротивление.
Варшавский саркастически улыбнулся. Он не верил обещаниям ни Фрунзе, ни Ленина. Глубоко затянувшись, он произнес:
— Нет, господа, я никуда не пойду. Это моя земля и мне, как офицеру императорской армии стыдно бежать с поля боя. Не знаю, как вы, но я буду драться за нашу Россию до конца, до последней капли крови. Кто я там за границей? Вот, вот, просто никто….
Евгений загасил папиросу и посмотрел на офицеров.
— Странно, мы деремся за Россию, и большевики дерутся за Россию…