Опустив ложку в миску с молоком, Аннеле замерла, задумалась. Привиделось ей, будто лежит она на авотском дворе на травке, на самом солнцепеке, возле расстелена большая белая простыня и на ней толстым слоем рассыпаны для сушки: отварной горох, отолкиши пшеницы и ячменя. И все это надо охранять от птиц. С охотой выполняла Аннеле эту работу. Но самой ненасытной птичкой была сама: так и похрустывали на зубах зерна, предназначенные для путелиса. До чего ж вкусно!
Но больше нравилось ей, когда зерно, смолотое на крупной мельничке, засыпали в приготовленные для путелиса сливки. Ни одна еда так весну не напоминала, как эта. Ее и умирая можно было есть.
— А путелиса не будет? — спросила как-то Аннеле.
— Ишь ты, сластена! Где ж взять такое лакомство? — заметила мать, и все на этом.
Да, уж если путелис лакомство, то ничего не поделаешь. Лакомств на пустоши никаких не было.
— Ну, что размечталась? Есть не хочешь? — донесся до Аннеле мамин голос.
— Я уж ем, — и начала мешать в миске.
Близилась полночь, а Аннеле и глаз не сомкнула. Лежала и думала: «Праздничная ночь. Все тропинки выметены, во всех избах подоконники и двери березками украшены, потолки ветками рябины утыканы, боярышника, сирени. Таинственно зашелестят березки, если невольно прикоснешься к ним, вытянешь во сне руку. А все мирно спят, надев белые льняные рубашки, не знают, о чем шепчутся березки с рябиной, сиренью и калиной, не знают, что воздух напоен сладким ароматом. Как могут они спать? Неужто не хочется им узнать, о чем шепчутся ветви, какая тайна в этом аромате, в этих цветах?
Праздничная ночь! В полях белым-бело от росы, леса и сады зазеленели. Почки не по дням, по часам наливаются, чтобы распуститься с первыми же лучами солнца».
И не знала она, отчего так тяжко ей, чего по-настоящему хочется, кого именно жаль, почему вдруг перехватило дыхание. Горячая волна подкатила к горлу, вот-вот выплеснет. Она испугалась, сжала зубы. Но над подушкой уже поднялась мамина голова.
— Что, доченька, уж не заболела ли?
Аннеле лежала тихо, словно мышь.
— Болит у тебя что?
«Да, а если и скажу, что болит, мать ответит: растешь ты», — так про себя подумала.
Да и что сказать? Сама не знает. Потому ли всхлипнула, что нет березок? Скажи она об этом, мама только посмеется. Да и будет над чем. Ну уж, такой дурочкой она себя не выставит. Закутается лучше как следует и притворится, что спит.
А над полями густеет глубокая-глубокая праздничная ночь!
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Сентябрь выдался теплый. Пожня из конца в конец заткана белыми нитями паутины. В полдень они поднимались над землей, плавали в воздухе, словно отпущенные на волю шелковые паруса. Аннеле догонит их, дунет: пусть летят в теплые страны.
Журавли день ото дня становились все беспокойнее. На журавлином болоте стучали топоры. Завеса кустов с каждым днем редела, и как-то утром сквозь них ясно и отчетливо проступили два высоких соседских дома. Сам сосед прыгал с кочки на кочку и рубил ольшаник, словно камыш срезал. Журавли вытягивали свои красивые шеи, клекотали, взмывали вверх и снова опускались на землю, словно не могли дождаться, когда же, наконец, это пугало исчезнет отсюда. Но ждали они напрасно! Казалось, сосед хотел вырвать все кустики до одного, сравнять все до одной кочки, прогнать журавлей. «Улетайте, улетайте! Нет вам здесь больше места. Здесь плуг ходить будет и борона».
«Чтоб не получилось у него, чтоб не получилось», — неотступно думала Аннеле — всей душой она была на стороне журавлей.
И вот однажды солнечным утром журавли поднялись над болотом, взлетели высоко-высоко. Летали туда-сюда, сбивались в кучу, перекликались. А один летал кругами, клекотал, кричал, будто беспокоился, все ли поднялись с болота. И вот пристроился впереди всех. Остальные по обе от него стороны, так что получилось как бы два крыла. И заскользили навстречу солнцу.
Нежно, приглушенно то один крикнет, то другой; впереди, посередине, на концах вереницы. Кого звали они? «Прощайте, прощайте!»
Аннеле раскинула руки. Чудесные, умные птицы! Полететь бы, как они! И не спускала с них глаз, пока за белым облачком не скрылись вечные странники.
— Доброе утро, девочка, как дела?
Это был сосед, в руке держит хворостину. Как и весной, на нем синие чулки, такие яркие, славно он их только что надел. А сам почернел, словно цыган, стал совсем худой. Так захлопотался.