Внезапно она проснулась. Дверь в кухню отворилась, и пламя свечи резануло по глазам. Со свечкой вошла хозяйка, неся пузатый холщовый мешок. Положила на стол мешок, поставила свечку, сама села подле и взгромоздила на стол ногу, после чего стала сматывать с нее бесконечно длинный грязный лоскут, от которого исходил дурной запах. На ноге оказалась гноящаяся рана с багровыми краями.
Хозяйка взяла в одну руку огарок, а другой стала давить на больное место, кривила губы и беспомощно оглядывалась. Вдруг она заметила, что Аннеле на нее смотрит.
— Болит. Болит, проклятая. Я уж и навоз коровий прикладывала, все одно — болит, как болела.
— Мама на такую рану кладет сало или творог, или лук. И другие снадобья есть, только я всех не знаю.
— Ишь ты! — протянула хозяйка недоверчиво. — Сало, творог, лук! Болячку кормить надо, что ли?
«Как можно не знать того, что все знают?» — подумала Аннеле и давай наставлять дальше:
— Рану чистить надо. Как следует промыть теплой водой с мылом. И саму рану, и всю ногу.
— Ишь ты! А вода, что ж, помогает?
— Помогает! Если уж никакое снадобье не помогает, надо лить водой на рану, — с жаром рассказывала Аннеле: ей доводилось видеть, как лечили раны.
— Лить воду? А как это? — полюбопытствовала хозяйка.
— У отца моего такая рана на ноге была, до самой кости. Не заживало все и не заживало. Шерстинки от носка попали. А тогда не заживает. Ну вот, и начали лить, и через неделю прошло. А делают так: вскипятят ведро поды, а когда она остынет, так что терпеть можно, берут две ржаные соломинки, их тоже в воде кипятят, приставят к ране и ковшиком льют на них горячую воду. И льют себе, и льют, часами льют, пока соломинки не вытянут шерстинки из раны и все не заживет.
— Ишь ты! Ну, уж в это я все одно не поверю. — Хозяйка недоверчиво покачала головой. — Ворожба это, так и в календарях пишут. Ах ты, стерва, как больно! — скривив губы, вдруг снова вскрикнула она, и рот ее, освещенный пламенем свечи, сделался огромным-огромным, так что исчезли все остальные черты лица — и глаза, и нос, и даже щеки, и Аннеле расхохоталась, не успев отвернуться и впиться зубами в сенничек. А когда она снова взглянула на хозяйку, та сидела словно в забытьи: баюкала в руках ногу и задумчиво смотрела на пламя свечи.
— А еще помогает прикладывать подавленные обухом топора шляпки опят. Тоже жар снимает и заживляет, — поспешила Аннеле загладить свою вину.
— Вот еще, есть у меня время на этакую-то чушь, — сердито произнесла хозяйка и стала заматывать ногу тем же грязным лоскутом. Потом тяжело поднялась и вышла. Возле двери задула свечу. Непроглядная темень была во дворе, и Аннеле показалось, что и сама хозяйка черная и уходит она в черную тьму, и отчего-то сжалось сердце.
Едва забрезжил серый рассвет, Аннеле разбудили. За ночь она продрогла до самых косточек. Не согрелась и в дороге — стоял плотный туман, и воздух был сырой и прохладный.
Поле в усадьбе было огромное, бороздам конца не видно. В тумане, насколько хватал глаз, копошились люди, словно муравьи. Здесь посадили картошку батраки и чиновники из имения, и сегодня, в день уборки, каждый спешил убрать свой надел. Сосед еще с прошлого года был старостой в имении, потому так быстро отстраивался, потому и получил здесь несколько пурных мест.
Аннеле семенила без устали: с двумя корзинками к бурту, с двумя обратно. Вторую корзинку дала ей соседка. На своей борозде она обогнала остальных, не хотела, чтобы подумали, что справляется хуже других, что хозяйке задаром придется ее кормить.
Внезапно стена тумана раздвинулась и выплыло солнце, белое, ослепительное. Величаво, словно король, шествовало оно по небосклону.
Красота-то какая! Все ожило, засверкало — усадьба с белыми нарядными домами, аллеей красных кленов вдоль широкой белой дороги, желтыми купами берез в лесных излучинах и сам вечнозеленый лес-исполин, который, казалось, обнимал все вокруг своими огромными темными руками. Мужчины разделись до рубах, так тепло стало — будто солнце по земле катилось, всех ласкало, всех согревало. Вдвое быстрее замелькали руки, вдвое быстрее забегали ноги, стоило только глянуть на давно невиданную, милую сердцу красу.
В усадьбе прозвонили на обед, и все, как один, побросали работу и поспешили к прихваченным с собой припасам. Сосед, и на еду, и на работу скорый, выпряг лошадей из плуга, насыпал им корму и стоял возле телеги. Батрак и батрачка присели возле кучи картофеля в ожидании полдника, а хозяйка все еще ползала по своей борозде, хотела, видно, закончить. «Ну, чего она не идет!» — нетерпеливо бросила батрачка и захлопала в ладоши, хозяин прошел по борозде навстречу, недалеко, правда, остановился и стал ждать. Но вот и хозяйка выпрямилась и пошла, путаясь в тяжелой, длинной присборенной юбке. Хозяин засунул руки в карманы брюк, словно так только и мог отвлечь их от работы, ничего не сказал, только глаза его нетерпеливо бегали.