— Глянь-ка! Лопнул, что тебе перезрелое яблоко!
— Да, а в середке сверкает, переливается. И не подумаешь. Такой серый был снаружи.
— Это гранит. Дожди и ветры потрудились над ним, и стал он гладким да серым. А внутри свежий, алый, словно плоть молодая.
— Живой разве камень? — спрашивает Аннеле, несмело заглядывая отцу в глаза.
Но отец не отвечает. Весело и споро двигается он, откалывает кусок за куском, дробит на мелкие части. Снова гудит огонь, кипит смола, вздымаются столбы дыма, раздаются удары лома.
Аннеле подбирает осколки — в серой траве они отсвечивают красным. Каждый осколок составлен из еще меньших. И так ловко, словно трудились над ним заботливые руки. Один осколок красный, другой зеленоватый, третий — седой, еще один — с синим отливом. И каждый камешек светится, а все вместе горят так, что Аннеле нет-нет да и приложит руку: а вдруг теплые?
До чего ж красив изнутри камень! А драгоценные камни ведь в тысячу раз красивее!! И прячутся они в земле. Сколько же тогда в земле чудес! Может, под самыми ногами, под дерном такие диковины упрятаны, которые никому на земле и видеть не доводилось? Почему же не ищут их люди? Что-то не слышно было, чтоб кто-нибудь из нынешних людей в Преисподней побывал и видел какое-нибудь чудо. Рассказы о чудесах как начинаются? «Отец отца моего отца». Что ни приключалось, все в стародавние времена. А после уж чудеса не являлись людям. Видно, нынешних времен боятся. Наступит ли такая пора, когда они опять начнут людям показываться? Вот бы дожить до нее!
Из тумана появляется мать, несет обед. Ставит еду на расколотый камень, оглядывается, всплескивает руками.
— Муженек, муженек, что понаделал ты тут? Словно великан, один ворочаешь. Надорвешься еще, занеможешь!
Увидела, что отец в одной рубахе работает, всполошилась, браниться стала:
— Да в уме ли ты? Словно на сенокос вырядился? Туман-то, ровно свинец, ложится.
— Какой туман! Огонь кругом! Да и протянет легонько, не беда! Если махать, не останавливаться, кровь всю хворь разгонит, — весело отвечает отец.
Миска, ложки, хлеб — все уместилось на красноватом камне, словно на подносе.
— Намедни еще середка и думать не думала, что солнце увидит, а нынче столом нам служит, — произнесла Аннеле.
— И то. А скоро на камне этом новые дома стоять будут. Ригу построим, избы поставим. Все нам и сгодится, — говорил отец, а сам приглаживал волосы, приводил в порядок воротничок и рукава рубахи, прежде чем взять хлеб.
— Построить-то построите, но разве ж твое это будет, ты ли в них жизнь свою проживешь, — со вздохом проронила мать.
— Да разве ж я один на свете? Не я буду жить, так другой. Как и я живал в домах, построенных другими. Люди друг о друге заботиться должны.
На что мать отвечает быстро и сердито:
— Человек по силам дело выбирает, а ты меры не знаешь. Ломишь что медведь, и вся недолга.
— То да се удается с божьей помощью, — спокойно улыбаясь, произносит отец, отламывая от краюхи.
— Да, да, братья твои умники. И в сказках о том говорится.
— Ну и ладно, мать. Зато я не раб, которым помыкают. Ведь по доброй воле я так работаю. В Авотах все привычно было, и прискучило это мне. А здесь что ни день, то новое дело, и силу, и ум применить можно. А когда на голой земле раскинутся пашни, поднимутся дома, да все своими руками сработанное, — разве ж это пустое?
— Верно, если б еще и свое было, — мать вздохнула, но ответа так и не дождалась. Отец заговорил о другом.
— Думаю, отпаслись мы. Нечего ребенку день-деньской мокнуть. Голая новина, словно ладонь.
Мать согласилась.
Она уж о том думала. У соседей, хоть и выгон лучше, а скотина недели две как в хлеву. Отпаслись, вот-вот снег выпадет.
— Скорее бы. Микелис приедет со второй лошадью, начнем свозить валуны со всей новины. И богатство это превратим в дома. Вот где покатаешься! — И желая порадовать Аннеле, отец легонько хлопнул ее по плечу.
РАДОСТИ И ГОРЕСТИ
Зима и лето! Зима и лето! Пастушья страда! Вот и пробежало время. Снова наступила весна.
Ледяные сосульки.
Тонкие, толстые, в зазубринах, бахромчатые, прозрачные, словно узорчатая кайма, висят они под стрехами. Всходит солнце. С сосулек капают янтарные капли: кап, кап, кап!
Словно мед-самотек, чистый, прозрачный.
Февраль уж на исходе. К свечному дню так оттаяло, что напиться хватило не только голубям, но и быкам тоже. Значит, быть, ранней весне. И хотя несколько дней стояли еще лютые холода, но солнце с каждым днем пригревало все сильнее, подтапливало, плавило лед.