До рези защипало в глазах. Аннеле отворачивается от окна, смотрит в другую сторону, где сидят за столом мальчики. Как и в классе, они сидят слева, девочки справа. Кто-то из мальчишек громко произносит: «Ну и соленая селедка! Глянь, у девчонок соль на глазах выступила!»
Мальчики смеются. Аннеле испуганно опускает голову. Это о ней сказал он, о ком же еще?
Те, кто ходит в школу круглый год, сидят в том же помещении, что и первогодки, занимают в классе треть парт и живут своей жизнью.
Аннеле сидит на восьмой парте, откуда начинаются ряды первоклашек. Парты тянутся до самых дверей. Малыши уткнулись в свои дощечки, так что видна только спина, старательно выводят букву за буквой, которые учитель, объясняя и показывая, медленно пишет на доске, чтобы все поняли, как это делается.
Ее дощечка давно исписана. Что для нее эти буквы — детская забава. Делать ей нечего, и глаза блуждают вокруг. Первое, на чем они останавливаются, — это учитель. Он высокий и статный, держится прямо. Лицо крупное, румяное, глаза смотрят строго, испытующе. На своем стуле за кафедрой он сидит только тогда, когда вызывает отвечать, а когда ученики пишут или учат, он вышагивает по проходу, заложив руки за спину, из конца в конец класса большими размеренными шагами. Сапоги скрипят, правый громче, чем левый. На скрипучем сапоге он поворачивается возле двери и шагает обратно. Аннеле тут же опускает голову — смотреть больше нельзя, а то заметит. Иногда он диктует предложения старшим ученикам, а те пишут. А то вдруг вытащит руки из-за спины и сунет их — большие, белые, мягкие — в карманы брюк, откинув полы сюртука. Края карманов поистрепались, и Аннеле, чтобы учитель не заметил, что она видит это, быстро отводит глаза в сторону.
Бывает, будто что-то вспомнив, учитель внезапно остановится, зайдет в соседний класс. Здесь учатся те, кто готовится идти к конфирмации. Учит их причетник, который утром приходит, а вечером уходит из школы. Он немец и разговаривает смешно. Учит притчам и библейским сказаниям. Но этот класс не интересует Аннеле. В ее глазах причетник и есть причетник, а никакой не учитель.
Стоит учителю выйти, класс начинает жужжать, словно улей. Головы поднялись, глаза так и шныряют вокруг. Только примус, самый первый на первой парте, все так же сидит, склонившись над тетрадкой. Глянул в одну сторону, в другую, но так как в классе не очень шумно, он перестает обращать внимание на это жужжанье. Первые парты в мальчишеском ряду Аннеле хорошо видны. Рядом с самым лучшим учеником — примусом — сидят два светловолосых мальчика. Сразу видно, братья. Волосы пышные, вьющиеся, подстрижены одинаково, и лицом схожи. Только один покруглее, второй худой. Круглолицый Аннеле не нравится, зато другой кажется самым красивым мальчиком в школе.
Среди девочек прима — Эмма Дзелзскалне. Она распределяет, кому идти на кухню, кому накрывать на стол. Глаза у нее карие, стройная, красивая. Ходит гордая, важная. Девочки так и льнут к ней, счастливы, если могут ей чем-нибудь угодить, если Эмма бросит им приветливое слово. Но за ней это почти не водится. На первогодок она и вообще-то внимания не обращает, прикажет, и все.
Счастливые те, кто учится и летом. Малыши все вместе и одного из них не стоят. Для Аннеле они, что господа против крестьянского сословия. Живут своей жизнью, смеются своему, говорят о своем, свои у них секреты. Если учитель король, то они его вассалы. Указания или замечания учитель делает им вполголоса, как своим людям, и все больше по-немецки, особенно Эмме Дзелзскалне, которая часто отвечает учителю сидя, а не вскакивает, как малышня.
В два счета справляется Аннеле со своими буквами, и снова ее пытливые глаза исподтишка оглядывают класс, впитывают каждую мелочь. Внезапно это заметил учитель. Прервал свое хождение, остановился около ее парты.
— Почему ты не пишешь?
— Я уже написала.
— Покажи.
Учитель осматривает дощечку с одной стороны, с другой. Кажется Аннеле, что слишком долго. «Теперь он все поймет», — думает она.