Из дому вышел мужчина. Аука. Один.
На дворе стояла повозка. Микелис подвел лошадь, возвратился на скотный двор, прибежал обратно, хлопнул себя по бокам, потом по лбу, побежал снова на скотный двор, возвратился со сбруей и стал поспешно запрягать.
Вышла мать из избы, что-то сказала Микелису и также поспешно скрылась.
Эта беготня, в другой раз показавшаяся бы Аннеле потешной, производила жуткое впечатление, потому что нигде не было видно отца.
Она свернула с дороги и понеслась прямо через целину, которую готовили под новое ржаное поле. Со двора выехал Микелис, яростно погоняя лошадь.
— Куда ты, Микелис? — крикнула девочка, и чужим показался ей собственный голос.
Микелис махнул рукой вперед и ничего не ответил.
«Видно, в Лаукмали. Стряслось что-то», — прошептала Аннеле.
Мать выбежала на середину двора, остановилась, словно стараясь припомнить, куда спешит, глянула на девочку, не узнавая, и без сил опустилась на сложенные доски. Не в силах больше сдерживаться, сама ответила на немой вопрос, застывший в широко раскрытых от ужаса глазах Аннеле.
— Да… отец. Только косить вышли. А тут будто зверь какой напал. Так и скорчился. Ни шагу ступить не мог от боли. Видно, в нутре оборвалось. На руках отнесли. Хорошо, что лошади две. Микелиса в Лаукмали отправила, Янис за доктором умчался. Другого ничего не придумала.
Отец лежал в тесной комнатушке новой избы, что помещалась в ее дальнем конце. Аннеле содрогнулась — так изменилось его доброе лицо. Черты удлинились, искажены болью, лоб в испарине. Он метался из стороны в сторону, приглушенно стонал, но, увидев Аннеле, с усилием сдержал стон, слабо улыбнулся: «Видишь, дочка, какие мои дела».
Аннеле неловко подошла, положила руку на его горячие дрожащие колени. Крепко, до боли отец сжал ее пальцы: «Иди, гуляй. Не для детских глаз это». Лицо потемнело, стало неузнаваемым. Он отвернулся к стене.
Куда идти ей, что делать? Полистала книжки — буквы прыгали перед глазами, ничего не видела, не понимала. Бросилась к дверям, за которыми лежал отец. Но входить мать запретила.
Прижалась к стене, прислушалась: стонет, мечется. Но вдруг он успокаивается и начинает что-то говорить, тихо, проникновенно, как с другом. Аннеле боялась вслушиваться.
— Иди, смотри лучше, не едет ли Янис с доктором, — отослала ее мать.
Как будто не выскакивала она уже десятки раз, не глядела в сторону Добеле.
Доктор, доктор! Ни на минуту не забывала о нем. Что за человек он? Что может сделать? Поможет ли?
Внезапно всю ее обдало холодом. Она вспомнила: доктор ведь ничего не может. Его привозили, но он никогда ничего не мог.
«Сбегали, притащили доктора!» — сколько раз доводилось ей слышать эти слова, когда разговор заходил о больных людях, и вспомнила она, как быстро все это делалось. А потом — «ничего нельзя было поделать!». Всегда оказывалось поздно. Не помогал доктор.
Аннеле бродила с места на место, нигде покоя найти не могла. Об учебе и думать было нечего.
Аннеле, оцепенев, сидела на куче досок, сложенных посреди двора. Казалось, грудь и голова сдавлены железным обручем. И так больно было, так горько. Закрыть бы на минуточку глаза, забыть все. Все, все. Долго сидела она так, уронив голову на руки.
Когда снова открыла глаза, с неба смотрели на нее белые звезды. Только казалось, что время не движется. Слышны были голоса. Микелис распрягал лошадь. Рядом стояли Лаукмалисы — хозяин и хозяйка.
— Думаю, не подать ли весточку старшей в Елгаву. Сама не знаю, что делать, — произнесла мать.
— Уже послали за ней. Микелис только приехал, я тотчас велел Алдису запрягать и ехать в Елгаву. Завтра, должно, приедет. Что надо, то надо. Вовсе не значит это, что он вот-вот умрет, а вдруг повидать захочет, что тогда?
— Мама, доктор приехал? — подошла Аннеле.
— Нет, дитя, но скоро, должно, будет.
— Отправь-ка ребенка спать, золовка! Ни к чему ей все это, — сказал Лаукмалис, погладив Аннеле по голове. А потом медленно направился к дому. Мать отослала девочку на сеновал — в сене ночь проспать можно.
— Отцу лучше? — только и осмелилась спросить Аннеле.
— Да, да. Поспокойнее стал. Может, и обойдется. Приедет доктор, может, все и обойдется.
Ворота сарая распахнуты настежь. В проеме стоит мать.
— Вставай, дочка, школьное платье надень да обуйся.
— Разве в школу пора?
— Не в школу. В другое место. Записку от доктора отнесешь, там тебе дадут что-то.
— Доктор был?
— Только уехал.
— Что он сказал? Что сказал доктор?