Но почему все такое чужое? Почему холодом веет от этой большой реки и такими мрачными кажутся мосты над рекой? Ничто не радует, не веселит душу, на сердце становится все печальнее и печальнее. Отчего?
Липовая аллея погрузилась в густой мрак. Редкие прохожие, все больше по двое, тихо переговариваясь, проходят мимо, возвращаются и снова проходят мимо. Как и они, ходят из конца в конец аллеи.
Наконец тетушка трогает девочку за локоть. Пора домой! И произносит при этом:
— Жаль, жаль! Был бы свободный человек, хоть всю ночь ходи. О многом можно было бы подумать, о том, как день уходит, о том, как прошло время и вся жизнь.
Через несколько шагов она останавливает девочку:
— Слышишь, как пахнет! Вода, луга, елгавские сады. Розы, левкои, резеда, табак. Лето в самом зените.
Эхом откликаются на улице шаги.
Внезапно протяжные звуки, словно белые лезвия, пронзают вечерние сумерки.
Что это? Трубы?
Трубы и еще что-то, свистит, рвется, шипит, тает, шелестит.
— Это же музыка, — взволнованно воскликнула Аннеле. — Такую я в первый раз слышу.
— Концерт в саду Ширкенхефера. Музыканты из Риги. Вечер тихий, вот и слышно далеко.
— Ах, как хорошо.
— Вот видишь! И в городе своя прелесть есть.
«В городе!» — прошептала Аннеле, словно впервые услышала это слово, радостно вздрогнув от донесшейся волны звуков, которая полетела над черными лабиринтами крыш и погасла в воздухе, где зажглись уже бледные звезды. Город! Привыкнет ли она к нему? Нет, нет! Он будет для нее манящей, трудной загадкой. Он будет большой и трудной книгой. Хватит ли жизни, чтобы прочесть ее?
ПОД ПЛАКУЧИМИ ИВАМИ
Юная горожанка вскоре обросла обязанностями, словно стебелек листьями. Как только тетушка убедилась, что девочку можно посылать за покупками, она стала охотно пользоваться ее расторопностью, просила сбегать то за тем, то за этим. Вода, дрова, молоко, сахар, хлеб, когда ходила за ними Аннеле, появлялись в доме гораздо быстрее. Но вот Аннеле стали давать и более серьезные поручения — в мелочных лавках и галантерейных магазинах покупать швейные принадлежности, даже такие, которые требовали умелого подбора цветов, на что Лизиня обращала особое внимание. Иногда ее покупки хвалили, иногда строго критиковали, и приходилось идти менять их. Случалось это, когда она, не доверяя самой себе, поддавалась дипломатии ловких на язык лавочниц, против которой вооружена не была. Ее покоряла вежливость, она не умела отличать фальши от искренности, и обман обнаруживался, когда дома ругали ее за то, что поддалась лукавым словам и взяла то, что ей «всучили».
Но вот однажды улицы Елгавы необычно оживились. Словно ветры задули с тучных полей. Ворота постоялых дворов распахнуты настежь. А во дворах — что на базаре. По Большой улице одна за другой катились телеги. Некоторые уже стояли возле дверей мануфактурных магазинов. А внутри длинные очереди. Продавцы трудились в поте лица. Взвешивали селедку, соль, продавали мыло, свечи, да всего помногу. Иногда кто-нибудь из покупателей выйдет с кнутом в руках, загородит собой проем двери и зычным голосом — пусть хоть барабанные перепонки у елгавчан лопнут — крикнет «тпруу!» на свою лошадь, которая так и норовит покинуть свое место. Иная елгавская мадам, проходя мимо, только вздрогнет, словно оса ее ужалила, остановится, схватившись за грудь, сплюнет и в сердцах воскликнет: «Ах, ты, горло твое луженое!»
Одетый в черное альпака и шелк коллектив елгавских дам, который составлял, как говорится, большую часть городской публики, словно растворился, исчез с поверхности, уступив место необычному для города элементу: серому полусукну, широким юбкам, резиновым сапогам, которые расхаживали по тротуарам, волоча с собой громадные свертки в белых мешках или в клетчатых домотканых одеялах. Папаши, мамаши, деревенские парни. И девочки, девочки, с длинными и короткими, темными и светлыми косами, мальчики с белыми галстуками, обветренные, коричневые, словно шишки. Расхаживали группками, здоровались, перекликались через улицу. Болтовня, смех, счастливые глаза. Да, плодородные ветры принесли их сюда с полей. Завтра заполнят они школы, завтра первый школьный день.
Неужели прошло лето и настала школьная пора? Аннеле ходила среди толпы школьников немая и притихшая, словно помертвелая. Ей нечему было радоваться. Ее не ждала ни одна школа.