— Короче, что нужно этой даме? — нетерпеливо перебил Лотарио.
— Я почему все это говорю? — продолжал Ганс. — Потому как господин велел нам в свое отсутствие никого в замок не допускать. Да мы ж и понимаем, в чем тут забота господина. Похоже, тут когда-то творились дела не слишком веселые, от них повсюду остались всякие семейные предания, вот господин и не желает, чтобы здесь слонялся разный прохожий люд. Но эту даму мы сюда пропустили совсем не из-за денег, которые она нам дала. Надобно признать, она не поскупилась и дала бы еще в двадцать раз больше, лишь бы ей позволили войти. Но мы все равно не из-за этого уступили. А суть в том, что эта дама артистка, ей для ее дела нужно видеть всякую красивую мебель. Ну вот, она, стало быть, весной приезжала и тогда же еще сказала, что вернется сюда.
— Так эта дама просит позволения посетить замок?
— Повторно посетить, потому как, право слово, она в прошлый раз преосновательно его посетила. Поскольку вы, на беду, оказались здесь, мы не можем взять на себя смелость сами дать ей такое разрешение. Вот она мне и поручила пойти да попросить вас — она умоляет ей не отказывать.
— Хорошо, — вздохнул Лотарио. — Ступай и приведи сюда эту даму.
Через минуту Ганс вернулся в сопровождении женщины, одетой в черное.
Посетительница дала слуге знак удалиться. Потом она отбросила с лица вуаль.
Это была Олимпия.
— Вы, сударыня? Вы здесь? — вскричал Лотарио, вначале растерявшийся от изумления.
Потом он улыбнулся: ему пришла в голову одна мысль.
— Вы, вероятно, ожидали встретить здесь не меня, а кого-то другого? — осведомился он, предполагая, что она приехала ради Юлиуса.
— Я не ожидала встретить здесь никого, — отвечала Олимпия. — Но узнав, что вы здесь, решила, что у меня нет причин вас избегать.
— Что ж, — сказал Лотарио, — если во владения графа фон Эбербаха вас привел один лишь интерес к искусству, позвольте мне поздравить самого себя со счастливым случаем, дающим мне возможность самолично со всем почтением представить вам здешнюю архитектуру и убранство.
— Я уже видела этот замок, — сказала певица, — но была бы счастлива еще раз осмотреть его вместе с вами.
Казалось, Олимпия делает над собой усилия, стараясь справиться с каким-то безотчетным волнением.
— Сударыня, я в полном вашем распоряжении, — сказал Лотарио.
И он стал водить ее из залы в залу.
При виде каждого предмета, что показывал ей Лотарио, каждой комнаты, двери которой он перед ней открывал, при каждом шаге в стенах этого дома, некогда заключавших в себе радость и любовь, ныне же — лишь скорбь и пустоту, волнение Олимпии, казалось, все более возрастало. Ее взор и чело потемнели, омраченные горькой печалью.
Лотарио объяснял себе подобную чувствительность мыслями о его дяде, воспоминания о котором этот замок естественным образом навевал Олимпии. Но чтобы так растрогаться при одном виде дома и племянника графа фон Эбербаха, она должна была в глубине сердца питать к нему истинную любовь. Тогда почему же она его покинула?
Через некоторое время, когда между ними установилась некоторая короткость, он заговорил со своей гостьей об этом, обратившись к ней с жаркими упреками.
— Мне бы следовало сердиться на вас, — начал он.
— За что? — спросила певица.
— Вы очень огорчили моего дядю. Оставили его так внезапно, нимало не побеспокоившись о том, что с ним станет.
— О, вы правы, — отвечала она, — я и в самом деле не испытывала на этот счет никакого беспокойства. Я точно знала, что он недолго будет оплакивать разлуку со мной и мое отсутствие не заставит его страдать.
— Однако же заставило: это стало одной из причин его недуга.
— Его недуга?! — вскричала певица.
— В тот же день, когда вы уехали, его уложил в постель апоплексический удар, и он не поднялся еще по сей день.
— Возможно ли? — побледнела Олимпия. — И это произошло из-за меня! О, прошу вас, скажите мне, что я здесь ни при чем.
— Как бы то ни было, а слег он именно в день вашего отъезда.
— Но почему никто мне об этом не написал? — спросила она. — Если бы я знала! Но вы-то сами, если ваш дядя серьезно болен, почему вы не рядом с ним? Как случилось, что вы здесь, в Эбербахе?
— Я не покидал его, — возразил Лотарио, — пока его жизнь была в опасности. А потом… у меня были важные причины, чтобы уехать из Парижа.
— Какие именно?
— Эти причины не могут быть вам интересны.