Эх, никогда нельзя клясться, ведь кто может знать, как потом все обернется?
Ну вот, я поклялась той, что покоится на дне пропасти, никогда не выдавать ее секрета никому, а Юлиусу в особенности. Ведь именно для того, чтобы скрыть свою тайну от целого света, а главное, от Юлиуса, она и решилась убить себя. Христиана заплатила за эту тайну достаточно дорого, чтобы она принадлежала теперь лишь ей одной.
Как она должна была страдать, покидая любимого мужа, отрекаясь от своей молодой жизни, бросаясь вниз головой в бездну, где ее милое бедное тело, такое красивое, разбилось о скалы! И все эти горести окажутся напрасными! А она-то всем пожертвовала, все претерпела, выстрадала до конца — и выходит, напрасно? Она убила себя, чтобы спасти свою честь, а получится, что и честь свою она убила тоже!
Нет, такому не бывать! По крайней мере, не я буду тем человеком, что таким образом развеет в прах ее предсмертную надежду и вторично убьет ее, уничтожив доброе имя, которое она по себе оставила.
Но в то же время как я могу допустить, чтобы свершилось то роковое дело, что теперь надвигается? Да, господин граф доселе чтил невесту своего племянника. Но он был умирающим, стоял на пороге могилы, ее холод уже леденил его члены, кровь стыла в его жилах; у него уже не было страстей, присущих мужчине. А потом у него начались припадки ревности из-за того, что Фредерика якобы слишком накоротке с Лотарио. Это даже зашло так далеко, что ей пришлось ради спокойствия графа и своего собственного расстаться с Лотарио, вот она и приехала, готовая похоронить себя в здешней глуши.
Теперь и господин граф сюда пожалует, присоединится к ней.
А кто знает, не возвратятся ли к нему здесь его здоровье и силы?
Нет, решительно нельзя, чтобы он выздоровел. Господь не вернет ему здоровья, нет! Ведь вместе со здоровьем вернется и любовь. Фредерика до того хороша, так чиста и восхитительна! Невинное, святое дитя, и она еще считает себя в безопасности, раз помолвлена с Лотарио! Мужчины, когда захотят женщину, забывают о совести, уж я-то знаю! Для них тогда ничто уже не в счет — ни добродетель, ни преступление, ни подлость, ни честность.
Ну уж нет! Мне нужно ручательство посерьезнее, чем слово влюбленного мужчины. Я знаю графа фон Эбербаха как честного человека, если бы речь шла о краже кошелька, но считаю, что он, как все мужчины, способен на любое предательство, на самую вопиющую низость или бесстыдство, когда цель в том, чтобы овладеть женщиной. К тому же она ведь его жена, как бы то ни было, замуж она вышла именно за него, и тут уж весь свет его оправдает.
Стало быть, у меня нет иного средства, кроме как высказать все. Я могу остановить графа фон Эбербаха одним словом. Заставить его побледнеть и в ужасе отшатнуться от того, что он намеревался совершить. Одного моего слова хватило бы.
Но именно этого слова, которое спасло бы все, я поклялась не произносить!
Однако подумаем. Ради кого я молчу? Ради Христианы. А могу ли я быть уверенной, что исполню таким образом ее истинное желание? Если бы она вернулась, если б оказалась здесь и увидела, в какое жуткое положение мы попали по воле нашей злой судьбы, настаивала бы она на сохранении тайны? Или пожелала бы, напротив, все открыть? Оставила бы она хоть еще на одну лишнюю минуту Фредерику под угрозой той чудовищной беды, что надвигается на нее?
Нет, разумеется, нет. Тут уж ни честь, ни репутация не удержали бы Христиану: она была бы еще как счастлива погубить себя, чтобы спасти Фредерику; она бы все сказала; она встретила бы неправое презрение света лицом к лицу и, более того, вынесла бы даже необходимость причинить боль своему мужу. Она бы не стала таить пятно, марающее ее честь, лишь бы совесть Фредерики осталась незапятнанной. За чистоту Фредерики она с радостью заплатила бы собственным позором.
Ну ладно, Христиана, конечно, все это сделала бы, но я-то имею ли право сделать это? Ведь она связала меня торжественным обетом! О моя клятва, моя клятва!
Оставить Фредерику во власти страстей графа немыслимо, сказать то, что спасло бы ее, также невозможно.
На что решиться?
Как сделать выбор между честью Христианы и невинностью Фредерики, между грехом Фредерики и моим клятвопреступлением?»
Гретхен проблуждала так всю ночь, терзаясь растерянностью и не зная, что предпринять. Рассвет застал ее бодрствующей: она сидела на земле, уткнувшись лбом в колени, с распущенными волосами.
Она пошла к своим козам, выпустила их и повела на склон горы.