Однако она еще колебалась, не решаясь порвать с этой жизнью, которой стыдилась.
В ней открылась склонность, какой она в себе не подозревала: настоящая страсть к музыке. Вложить всю душу в свое пение, как я — в свои прыжки, заставить сердце толпы трепетать от чувств, что жили в ее собственном сердце, — вот наслаждение, и она не могла от него отказаться. Потому как, видите ли, Гретхен, мы, артисты, ненавидим публику, отзываемся о ней дурно, браним вовсю, а все же нуждаемся в ней, вроде как вы в ваших козах. Наши зрители — они как бы наше стадо.
Так вот она и терзалась нерешительностью: с одной стороны — представления благовоспитанной девицы, с другой — пробудившийся инстинкт актрисы, когда по счастливейшей случайности директор театра, проходя мимо, остановился, пораженный ее пением, и предложил ей ангажемент.
С этой минуты всем сомнениям пришел конец. Речь больше не шла о том, чтобы болтаться по улицам, развлекая простонародье. Теперь ее ждал успех, обожание ценителей, слава, достойная ее гения.
Так и вышло, что она сделалась великой певицей, а это в своем роде уж никак не хуже, чем быть великосветской дамой.
Вот теперь, Гретхен, я сказал все, что должен был сказать.
Гретхен подняла на Христиану глаза, полные слез, но в них играл хмель восторга.
— Сударыня! Это вы! Живая! — сдавленным голосом пробормотала она.
Других слов она не смогла найти.
— Обними же меня, моя бедная Гретхен, — сказала Христиана.
Гретхен вскочила и бросилась на шею Христиане.
— Живая! — повторила она. — Но Господь свидетель: для меня вы никогда не умирали.
— Я знаю, — сказала Христиана.
С минуту они простояли, обнявшись, так крепко сжимая друг друга в объятиях, что каждая слышала, как стучит сердце другой.
— А я как же? — вмешался Гамба, забытый в своем уголке.
— Бедный Гамба заслуживает кое-какой награды, — сказала Христиана.
— Я заслуживаю благодарности мадемуазель Гретхен, потому как сохранил ей ту, которую она так любит.
— Ох, да, конечно, — сказала Гретхен.
И она бросилась в объятия Гамбы, и тот от счастья даже прослезился.
— О нас с Гамбой мы еще успеем потолковать, — сказала Гретхен, взглядом выразив цыгану все свое понимание и нежность. — Но сначала займемся вами, моя милая госпожа. Как вы сюда попали? А господин граф фон Эбербах знает, что вы живы?
— Знает, ведь он и прислал меня сюда.
— Для чего?
— Я приехала за его женой.
— Его жена! — пробормотала Гретхен, чья радость вдруг померкла при этой убийственной мысли. — О Боже правый! Но я думала об этом! Ах, если бы вы знали! Это ужасно!
— О чем ты? — спросила Христиана. — При Гамбе можешь говорить без опаски. Да, наше положение и в самом деле довольно мучительно. Ты хочешь сказать: ужасно, что Фредерика — жена моего мужа?
— Если бы только это! — простонала пастушка в страшном смятении.
— Да что же может быть еще? Говори!
— Фредерика…
— Ну?
— Это ваша дочь!
— Моя дочь?! Но ведь моя дочь умерла, Гретхен!
— Нет, она жива. Я подкинула ее Самуилу. Она спаслась на погибель нам всем, всем нашим душам!
— Моя дочь! — закричала Христиана. — Я хочу видеть мою дочь!
LV
МАТЬ И ДОЧЬ
Первым возгласом пораженной Христианы было: «Я хочу видеть мою дочь!» А ее первым движением — сейчас же со всех ног бежать к замку.
Гретхен устремилась за ней.
Гамба последовал за Гретхен.
Христиану охватило невыразимое волнение. Дитя, которого она даже не видела, считала мертвым, умершим чуть ли не прежде чем родиться, это дитя было живым!
Значит, все то время, когда она считала себя одинокой в целом свете, когда она пела на подмостках театров, влача за собой из города в город сквозь толпы почитателей свое безмерное одиночество, когда она отдавала свою душу всем, не находя никого, кому могла бы посвятить свою жизнь, — все это время у нее была дочь!
Она, ставшая певицей из-за того, что утратила право быть женой, удостоилась счастья материнства!
И как же она обрела эту дочь? В каких кошмарных обстоятельствах! Ее дочь была женой ее же мужа!
Ах, все равно! Она не остановилась и продолжала бежать к замку.
Но внезапно она замедлила шаги: Христиану настигла способная остановить ее мысль.
Что она скажет Фредерике? Возможно ли так и объявить ей: «Я твоя мать!»? Таким образом Фредерика не замедлит сообразить, что Олимпия на самом деле Христиана, графиня фон Эбербах, а следовательно, ей придется понять, что она вышла замуж за женатого человека и, что еще ужаснее, за того, кто мог быть ее отцом.