— Долой Карла Десятого и Юлиуса! — повторил Самуил Гельб, чувствуя, как все в нем оживает. — Мы оба сделаем по революции — я и Франция. Я послужу ее революции, а она — моей!
Стремительными шагами он вошел к себе в комнату, забрал из ящика золотые монеты, написал несколько строк, захватил оружие и поспешил в сторону Парижа.
Вместо того, чтобы войти в город через первую же заставу, он прошелся сначала по Внешним бульварам, желая посмотреть, участвуют ли в восстании предместья.
Волнение уже начинало захлестывать их. Тут и там возникали людские скопления. Самозванные ораторы обращались к ним с речами, в весьма энергических выражениях комментируя статьи газет, не побоявшихся выйти утром.
Самуил прошел сквозь заставу Сен-Дени.
Не успел он сделать и трех шагов, как услышал ужасный шум и яростные вопли:
— Убить его! Расстрелять!
Он ускорил шаг, повернул за угол и увидел скопище вооруженных людей, которые остановили чей-то экипаж.
— Кто там, внутри? — поинтересовался он.
— Это министр, он хотел удрать, — ответил ему рабочий.
— Что за министр? — спросил Самуил.
Но тут какой-то малый, отделившись от толпы, распахнул дверцу кареты.
В карете были женщина, двое детей и мужчина лет сорока.
Этот мужчина бросился на землю ничком. Самуил узнал его.
«Ну да, понятно, — сказал он себе. — Вот какова отвага либералов! Они подготавливают народное возмущение, выманивают толпу на улицы, а теперь, когда пошла настоящая драка, пытаются спастись бегством и предоставляют народу самому, как сможет, выпутываться из беды, в которую сами же его вовлекли. Но нет, этого я придержу, никуда ему не сбежать, он будет драться бок о бок с нами: хочет не хочет, а уж я из него сделаю героя».
И поскольку человек из кареты молчал, не решаясь открыться этим обвешанным оружием мастеровым, Самуил заговорил сам.
— Что вы делаете, друзья? — крикнул он. — Это же не министр, наоборот, это народный заступник!
— Как его имя? — раздались голоса из толпы.
— Казимир Перье!
— Казимир Перье! — возопил народ. — Да здравствует Хартия!
— Да, дети мои, слава Хартии! — закричал Казимир Перье. — Мы все вместе отстоим ее, даже если ради этого придется умереть. Да здравствует Хартия!
— Вот истинный триумф! — пробормотал Самуил.
И толпа торжественно повлекла на поле боя беглеца, удиравшего от собственной победы.
Какая ирония судьбы! За минуту до того, как его силком потащили в Париж, Казимир Перье выехал оттуда с намерением присоединиться к Карлу X и предложить ему свои услуги.
И все же это пока была только прелюдия восстания.
То здесь, то там завязывались отдельные схватки, но они ограничивались несколькими ружейными выстрелами, потом все замирало в ожидании.
Эти стычки были лишь предвестием боя.
Многочисленные, хорошо вооруженные пехотные патрули то и дело проходили по улицам, бульварам, набережным. Их пропускали.
Слышались выкрики: «Да здравствует пехота!» и «Да здравствует Хартия!»; кричавшие стремились каким-нибудь образом присоединить армию к восстанию.
Монархия и народ смотрели друг на друга, готовясь сойтись врукопашную.
Чувствовалось, что борьба предстоит жестокая и решающая.
В воздухе сквозил какой-то неясный трепет — признак надвигающейся грозы.
Самуил попробовал перейти к решительным действиям.
Он зашел в первую попавшуюся лавку продавца тканей, купил три куска — красный, белый и голубой, приказал сшить их вместе, прикрепил то, что получилось, к концу палки и вышел на улицу, размахивая этим трехцветным полотнищем.
Последние отблески уходящего дня еще не успели угаснуть. Появление этого знамени, которое люди не видели уже пятнадцать лет, знамени, напоминавшего о стольких славных победах, произвело на толпу громадное впечатление. Казалось, после стольких лет унижений и покорности вдруг возвратилось их прошлое.
Париж словно пробуждался от монархии как от дурного сна.
В то же мгновение город облетела весть, подобная удару молнии, после которого начинается ураган.
Командование парижским гарнизоном только что было поручено Мармону, герцогу Рагузскому.
Это имя, синоним иноземного нашествия, напоминающее о Ватерлоо, о поругании отчизны врагами, о казаках, проносящихся по площадям наших городов с пиками наперевес, о Франции, истекавшей кровью из сотен ран, о наших разграбленных музеях, об оскверненном знамени, обо всех невзгодах и унижениях родного края, — это имя было как перчатка, брошенная в лицо самому величию нации. С этой минуты дуэль стала неизбежной.