— Выражайся яснее, Самуил Гельб, — отвечал человек в маске тоном, в котором удивление уже сменялось негодованием.
— Таким образом, — продолжал Самуил, — вопреки последствиям трех парижских дней, вопреки крушению Республики и провозглашению Луи Филиппа Первого королем французов вы продолжаете стоять на своем?
— Да.
— В ваших идеях ничего не изменилось, и в вашей деятельности тоже ничего не изменится?
— Ничего.
— Что ж! Я, человек, не похожий на вас, не настолько самодовольный, чтобы не придавать ни малейшего значения опыту, пригласил вас сюда, чтобы предложить вам — и я вам предлагаю именно это — отказаться от ваших идей, если же нет, я воспротивлюсь вашей деятельности.
— Ты?
— Да, я, Самуил Гельб, один из безвестных собратьев Союза, тот, для кого вы всегда были его господами и повелителями, покорный исполнитель ваших чрезвычайно высоких предначертаний, ничтожное орудие, которое вы никогда не соблаговолили бы поднять с земли, я встаю лицом к лицу с вами, какими бы всемогущими сеньорами и князьями вы ни были, и моей единоличной властью распускаю Тугендбунд.
Он говорил стоя, гордый, надменный, грозный.
Двое в масках пожали плечами.
— А, вы пожимаете плечами? — продолжал Самуил. — Вы не верите моим словам? Вы, перед кем все трепещут, не привыкли, чтобы с вами говорили подобным образом? Этот бедный безумец Самуил Гельб, в помрачении ума один ополчившийся на могущественное сообщество, внушает вам жалость? Но поединки — это по мне. Я вызываю на бой весь Тугендбунд. А для начала я захватил его предводителей и уж не выпущу их из рук.
И, обернувшись к графу фон Эбербаху, прибавил:
— Юлиус, подай сигнал.
Граф поднялся, подошел к стене и повернул вделанное в нее железное кольцо.
Самуил же выхватил из кармана два пистолета и, держа по одному в каждой руке, сказал вождям Тугендбунда:
— Сопротивляйтесь, если угодно, господа. Но по-братски предупреждаю вас, что стреляю я достаточно метко. Одно движение, и вы покойники. Вместе с тем, если вы будете так любезны, чтобы подчиниться добровольно, мне было обещано, что вам сохранят жизнь. Спрашиваю в последний раз: вы не желаете отречься от ваших идей?
— Безумец! — в один голос сказали оба незнакомца в масках, не двигаясь, не делая ни шагу, ни жеста самозащиты.
— В таком случае извольте во всем, что сейчас произойдет, винить только себя.
— А что может произойти? — отвечал один из предводителей. — Если допустить, что твоя попытка удастся, произойдет только то, что мы станем мучениками, а ты — предателем. Но какой вред все это, по-твоему, может принести делу свободы?
— Так или иначе, а для дела вашей собственной свободы тут пользы не будет, — заметил Самуил. — Вам предстоит до конца ваших дней предаваться размышлениям о свободе за стенами тюрьмы в Майнце.
В это мгновение дверь, ведущая на верхнюю лестницу, распахнулась.
Вошли шестеро вооруженных людей. Последний закрыл дверь за собой.
Оба предводителя Союза не пошевелились и с мест не встали.
— Друзья мои, — крикнул Самуил, показывая на них, — возьмите этих двух заговорщиков!
Но ни один из шестерых не сделал ни шагу.
Тот, кто ими командовал, повернулся к Юлиусу и взглядом спросил, что делать.
— Это правильно, — сказал Самуил. — Здесь распоряжается граф фон Эбербах, и вы не должны повиноваться никому, кроме него. Говори, Юлиус, прикажи арестовать их…
Юлиус поднялся и, указывая пальцем на Самуила, сказал шестерым:
— Арестуйте этого негодяя!
Самуил поднес ладонь ко лбу, спрашивая себя, не снится ли ему все это.
Юлиус продолжал:
— Пока просто подержите его, чтобы не дать ему ускользнуть. Прежде всего нам надо решить его судьбу.
Затем он обратился к двум предводителям:
— Господа, мы можем говорить совершенно открыто; эти шестеро из наших. Не такая уж беда, если они увидят мое лицо и узнают, что я верховный предводитель…
— Верховный предводитель! — вскричал ошеломленный Самуил.
— Да, черт возьми, это я. Вот тебе и объяснение всего — и того, что я сел в это кресло, и неколебимого спокойствия этих господ перед лицом твоих угроз. Но об этом мы вскоре побеседуем. Сначала мне надо сказать, господа, почему нам достаточно, чтобы неузнанными остались вы оба. Что до меня, не будет никаких осложнений, хотя бы кто-то и узнал, что сегодня я являюсь верховным предводителем, так как завтра мне уж им не быть.