— Куда же еще?
— К Олимпии.
— Ах, ты опять за свое! — воскликнул Юлиус, раздраженно пожимая плечами.
— Возможно, это в последний раз, — произнес Самуил.
— Как так? Что ты хочешь сказать? — заметно удивился Юлиус.
— Я хочу сказать, — продолжал Самуил, — что, если ты не увидишь синьору Олимпию сегодня вечером, ты, вероятно, не увидишь ее никогда.
— Объяснись.
— Завтра утром она уезжает в Венецию.
— Ба! Да этого быть не может.
— Напротив: не может быть ничего другого. Разве я не говорил тебе сегодня в фойе Оперы, что она тебя любит и ревнует? А через пять минут ты являешься на публике об руку с принцессой! Олимпия слишком горда, чтобы безропотно наблюдать твои галантные похождения. Она покидает тебя ради искусства — соперника, который, не в пример тебе, не отвечает ей безразличием. Она уступает тебя твоей принцессе и возвращается к своей музыке.
— Так она в самом деле меня любит? — пробормотал Юлиус, при всей своей пресыщенности не в силах подавить приятного самолюбивого волнения.
Мысль об этом согрела и немного оживила его.
— Но я же не знаю, смогу ли теперь без нее обойтись! — добавил он. — Я привык бывать у нее, видеть ее. Я не хочу, чтобы она уезжала. Ты прав, поспешим к ней.
— Поспешим, — повторил Самуил.
— Однако постой, — продолжал Юлиус, спохватываясь и приостановившись. — Я ведь тебя знаю: ты, наверное, говоришь мне это, просто чтобы затащить меня к ней. Сознайся же, это с твоей стороны просто шутка или уловка. Она вовсе и не думает уезжать. Это неправда, я угадал?
— Даю тебе слово, — отвечал Самуил мрачно, — что она приняла решение отправиться в путь завтра на рассвете.
— Кто тебе это сказал?
— Гамба. Она просила его за ночь приготовить все к отъезду.
— Гамба! Да он же сумасшедший, этот отъезд — его навязчивая идея. Может быть, она и сказала что-нибудь подобное, но так, впустую, она тотчас же и передумает. То была всего лишь минута женской досады. Держу пари, что завтра мы обнаружим ее на прежнем месте, у себя в особняке.
— Не думаю, — отвечал Самуил очень серьезно.
— Ба! Да ты сам увидишь.
— Сомневаюсь.
— Что ж! Помимо всего прочего, я хочу испытать судьбу, — заявил Юлиус. — Если она и уедет, я все равно останусь в выигрыше. Это будет даже двойной выигрыш: во-первых, я узнаю, действительно ли она любит меня, во-вторых, люблю ли я ее. А в ожидании этих открытий пойдем развлечемся на заседании венты.
— Жестокое развлечение, — заметил Самуил. — Пока ты отдаешься на волю своей прихоти, эта женщина вынуждена страдать по твоей вине, а ведь утешить ее только в твоих силах.
— Ты еще будешь читать мне мораль! — вскричал Юлиус.
«А и верно, я становлюсь нелепым», — подумал Самуил.
И, резко меняя тон, он спросил:
— Так ты твердо решил отправиться на это сборище?
— Более чем твердо.
— В таком случае ступай туда один. А я вернусь к себе в Менильмонтан.
— Зачем?
— Чтобы лечь спать, черт возьми! По-моему, сейчас самое время вздремнуть.
— Хорошо, — заявил Юлиус. — Ты меня представил венте, потом вторично сопровождал меня туда. Теперь я уже вполне могу отправиться туда один. Доброй ночи.
Но он не успел сделать и двух шагов, как Самуил сказал себе:
«Только этого не хватало! Болван прет напролом и способен не ко времени выдать себя. Я вовсе не прочь, чтобы он себя скомпрометировал, но только так и до такой степени, как это нужно мне. Хорошенькое дело! Теперь еще приходится его оберегать!»
— Да постой же, подожди меня! — крикнул он, догоняя Юлиуса.
— А, так ты идешь? — сказал тот.
— Раз ты не хочешь пойти со мной, приходится мне с тобой идти.
— В добрый час! Однако поспешим, а то из-за всех этих проволочек мы потеряли много времени и придем, когда все уже закончится. Было бы досадно: они такие забавные, эти либералы!
И они двинулись в путь, Юлиус торопился, Самуил был угрюм.
Во времена, когда происходила эта история, обществу карбонариев было далеко до той силы и воодушевления, которых оно достигало в первые годы Реставрации.
Зародившись в дни вторжения на землю Франции войск иностранной коалиции и окрепнув, когда мученичество на Святой Елене увеличило популярность императора и тем самым чрезвычайно оживило во многих умах идеи противостояния власти Бурбонов, движение карбонариев с невероятной быстротой распространялось из одного конца страны в другой.
Верховная вента под председательством генерала Лафайета обосновалась в Париже, и появление бесчисленных отдельных вент во множестве других городов с блеском доказывало симпатию общественного мнения к карбонариям. Залогом мощи и безопасности этой обширной организации было то, что, действуя вместе под руководством высшей венты, отдельные венты не имели никакой связи одна с другой и не знали друг друга. Любому карбонарию, принадлежавшему к какой-либо венте, под страхом смерти запрещалось внедряться в другую. Таким образом, полиция могла выследить одну, две, четыре, десять вент, но не наложить руку на организацию в целом. Она была в безопасности до тех пор, пока тайна верховной венты оставалась нераскрытой.