И Гамба вытащил из кармана кожаный кошелек.
— Здесь пять тысяч, — сказал он, — все в добрых золотых монетах. Они ваши… Берите же.
И он протянул ей кошелек.
Гретхен оттолкнула его.
— Нет, — сказала она. — Оставьте эти деньги себе. Что мне с ними делать здесь, среди этих скал, где я не вижу никого, кроме моих коз? А вы разъезжаете по городам, они вам нужнее.
— Это ваше, — настаивал Гамба.
— А я отдаю это вам, — повторила она.
— Я их не приму, — заявил он. — У меня денег больше, чем мне требуется. Сестрица может заработать сколько ей вздумается. Чего-чего, а уж флоринов-то нам хватает, будьте уверены. Как вы полагаете, имел бы я такие голубые панталоны с белой вышивкой, если бы испытывал нужду в средствах? Да я бы мог заказать себе золотую сбрую, словно у папского мула! Забирайте этот кошелек, не то я швырну его в одну из этих пропастей, и уж тогда он будет потерян для целого света.
— Что ж! — отозвалась Гретхен, наконец решившись. — Я согласна.
И она взяла кошелек.
Гамба испустил глубокий вздох удовлетворения, подобно дипломату, преуспевшему в своей первой миссии.
А Гретхен продолжала:
— Вы честный малый, раз возвратили мне мою долю и так меня искали. В конце концов, эти деньги мне пригодятся. Я не жадная, благодарение Господу, но вот уж несколько лет я каждый год езжу в Париж, и как бы ни были малы мои траты, трудновато бывает накопить ту небольшую сумму, которая нужна, чтобы не умереть с голоду. Кошелек, что вы мне дали, я отдам на хранение ландекскому пастору, и благодаря вам у меня больше не будет надобности ради заработка брать на себя такие обязанности и услуги, которые стесняют мою независимость и чужды моему дикарскому нраву.
— Вы что, каждый год бываете в Париже? — спросил Гамба.
— Да.
— Странный у вас вкус. Я был там всего однажды и, могу вас уверить, не имею ни малейшего желания оказаться там еще раз. Это красивый город, и все же это город.
— Я не ради удовольствия езжу туда, — сказала Гретхен.
— Тогда зачем же?
— Из чувства долга. Но больше ни о чем меня не расспрашивайте. Это тайна. Я никому не могу поведать о ней.
— Даже вашему кузену?
— Даже кузену. Об этом я говорю только с мертвыми.
— И вы не сказали бы даже вашему… — начал было Гамба.
Но вдруг он осекся.
— Моему?.. — спросила Гретхен.
— Нет, я ничего… — пролепетал Гамба.
С минуту длилось молчание.
— Вы же собирались, — заговорила, наконец, Гретхен, — сказать мне еще что-то?
— Да именно это самое, — насилу выговорил Гамба, запинаясь от волнения. — Вот… Я все хочу найти слова, чтобы вам растолковать, что я чувствую, а как это сделать, не знаю. В первый раз со мной такое. Я всей душой… а сам не знаю, что. Надо бы вам мне помочь.
— В чем?
— Помочь сказать вам, что… я вас люблю.
— Что? Вы меня любите?
— Черт возьми, ну да, словцо все-таки вырвалось. Прикипел я к вам душой, вот дело-то в чем. Видеть вас каждый день, чтобы вы здесь, а козы ваши там, они-то уж меня начинают любить, то есть я коз имею в виду, смотрите-ка, одна мне руку лизнула, вот ведь славная какая малютка! Ну я и стал себе воображать, как дурак, будто это на всю жизнь, что оно никогда не кончится и мы так всякий день будем толковать друг с другом. И вот на тебе: теперь нужно уезжать! Черт бы побрал театры, директоров, оркестры и всю эту музыку! Я бы хотел, чтобы случилось землетрясение и все города провалились в тартарары! Ей-ей, я до того вас люблю, что лучше бы мне никогда вообще вас не знать. Или… да нет, все равно я бы хотел узнать вас и мучиться.
— Бедный мальчик! — прошептала Гретхен, поневоле растроганная.
— Вы меня жалеете, — продолжал Гамба, — это вы хорошо делаете. Вы добрая. Тогда дайте мне слово, что вы меня не забудете.
— Это я вам обещаю.
— И вы будете желать, чтобы я вернулся?
— Могу вам и это обещать.
— Тогда, если вы этого хотите, я вернусь. Впрочем, даже если бы вы не хотели, я бы все равно вернулся.
Гретхен улыбнулась.
— Если вам так жаль уезжать, — спросила она, — почему бы не остаться?