Двери ресторана оказались закрыты, и через большие грязноватые окна было видно, что зал, посреди которого стоял длинный накрытый стол, совершенно пуст, так что Ольга с Митей отправились к служебному входу. Звонка там не было, поэтому им пришлось долго стучать, пока дверь, наконец, не распахнулась наружу и из ресторана не выглянула круглая девушка в очках и белом халате. На ее голых загорелых ногах были мягкие остроносые тапочки.
— Краснопольская прокуратура, — представилась Ольга, придерживая одной рукой на всякий случай дверь, а другой раскрыв удостоверение. — Мы хотели бы поговорить с вашим руководителем.
— Пойдемте. — После секундного раздумья девушка повернулась и пошла по коридору вглубь здания. Ольга и Митя, аккуратно прикрывший за собой дверь, двинулись за ней.
Кухня, как любое помещение, в котором одновременно работает много людей, была похожа на маленький ад. Офисные опенспейсы, где сидят люди, когда-то пытавшиеся подсматривать в замочную скважину дверей восприятия и теперь обреченные за это вечно сидеть перед окнами несуществующего дома, который они принимают за рай, представляют собой современный ад, холодный и бессмысленный. Как намекает уже сам термин «опенспейс», на самом деле они находятся в безвоздушном пространстве и, уставившись в иллюминаторы из жидких кристаллов, безостановочно стучат слабеющими пальцами по обшивке космического корабля, где, по их мнению, должно ждать спасение, а на самом деле плывет из одной бездны в другую невыразимый ужас. Кухня, где оказались Ольга с Митей, представляла собой классический ад, каким его любили изображать в старину. Здесь рушащимися вавилонскими башнями грохотали стопки тарелок, пучилась вода, языками нечистой пены пытаясь погасить огонь под кастрюлями, трещало и больно плевалось масло на сковородках, стучали о мокрые разделочные доски ножи, раздавались отрывистые неразборчивые крики, может быть, даже без слов. И конечно, на вошедших сразу обрушилась какофония запахов, пытавшихся заползти во все поры и щели, — сладких, мокрых, едких, горячих.
На кухне из металла и белого операционного кафеля работало человек пятнадцать. Все они были одеты в белые халаты, а на головах носили разнообразные головные уборы: от белых медицинских шапочек до расшитых золотом и бисером тюбетеек. Мите уже приходилось бывать на ресторанных кухнях с их отточенной до голой функциональности хореографией, где люди танцуют вокруг своих плит и разделочных столов, что-то сдвигая, вынимая и переворачивая, гибко уклоняются друг от друга, расходясь на перекрестках, пробуют на язык частицы еды, взвешенные в жарком кухонном воздухе, и лепят из них заказанные блюда. Однако здесь никто не танцевал и не суетился, как будто в кухонном аду теперь работала комиссия ООН, которая, сверяясь с планшетами и компьютерными распечатками, методично исследовала и препарировала взятые пробы, а всех грешников и чертей давно отправили в лагерь для перемещенных лиц — десятый, самый безнадежный, круг. От ада остались только запахи и звуки. Девушка в тапочках подошла к одному из поваров, в белом высоком колпаке, и, тронув его за рукав, что-то сказала на ухо. Повар обернулся на Ольгу с Митей, отдал девушке бумаги и пошел к гостям. Глава секты оказался щуплым невысоким человеком лет сорока с серьезным лицом пожилого большеглазого ребенка.
— Демьян Александрович Митин, — представился он.
— Дмитрий Юрьевич Вишневский, — кивнула Ольга на Митю. — Ольга Константиновна Клименко. Краснопольская прокуратура.
— Давайте пройдем в зал, там будет потише, — предложил Демьян.
Зал ресторана был увешан разноцветными обрезками материи, а одну из стен занимала огромная мозаика с изображением Богородицы, держащей на весу свой Покров, на котором ненадежно лежал круглый черный хлеб, коронованный солонкой. Столы представляли собой рамки ткацких станков с параллельно натянутыми нитями. Сверху рамки были накрыты толстыми стеклами, из-под которых, словно края скатерти, свешивались к полу куски готовой ткани. Сейчас почти все они были сдвинуты вместе, так что получился один длинный стол, на котором уже лежали приборы и стояли чистые тарелки.