Он чувствовал себя, как во сне, где поздно вечером ждет маму и должен сделать так, чтобы с ней ничего не случилось по дороге домой. Для этого нужно взять ползущего по-пластунски сапера — у него на поясе висела саперная лопатка, поэтому он был сапером, но теперь должен стать еще и парашютистом, сапером-диверсантом, — и бросить его так, чтобы он пять раз из семи приземлился в цветок на ковре, в самую его середину, похожую на чей-то голодный распахнутый клюв. В первый раз Митя не попал, хотя можно было и засчитать этот бросок, потому что сапер коснулся согнутой ногой краешка клюва, но это было бы неправильно, это было бы нечестно, это могло повредить маме, поэтому он не стал засчитывать этот бросок и бросил еще раз, и теперь вроде бы попал, но сапера почему-то трудно найти в жестком ворсе ковра, хотя может быть, это открытый клюв. Ну, конечно, это открытый клюв. Но тут все это перестает быть важным, потому что Митя неожиданно понимает, что никакой мамы нет. Не у него нет мамы, а просто такого понятия, как мама, в мире не существует. Тебя никто не любит, тебя никто не защитит. Тебя даже никто не накажет. То есть кто-то, возможно, полюбит, защитит и накажет, но если у тебя еще минуту назад была мама, пусть даже ты придумал ее всю, от свежего, с кислинкой, запаха до янтарных пуговиц, ты знаешь, что теперь никто, кроме тебя, не понимает настоящего смысла этих слов. И, конечно, можно жить и без мамы, и, наверное, очень многие так и живут, и может быть, они даже счастливы, но невозможно, невозможно жить, если ты ее уже придумал и потерял. Тогда остается только распахнутое окно: не случайно героев детских книжек, от Венди до Малыша, так тянет на подоконник, а потом дальше, на небо, куда их унесут воображаемые друзья, потому что писатели не смогли придумать ничего правдоподобнее, чтобы нас успокоить. Но если вы слышите, как где-то вращаются лопасти винта, скорее всего это винт мясорубки. Это просто тефтели. Мясные тефтели.
Мите захотелось кричать, и он закричал, перестав на время слышать шум под окном.
От своего крика он окончательно пришел в себя. Надев очки, Митя встал с кровати и, отодвинув занавеску, посмотрел в окно. Мир был еще на месте, но перед входом в общежитие стояла толпа. Сверху она походила на обитателя морских глубин — полуживотное, полурастение, — который присосался ко дну и колыхался, то сжимаясь, то расширяясь, время от времени выбрасывая во все стороны свои отростки и втягивая их обратно в пористое тело. Это существо не было разумным: им руководили страх, любопытство и голод. Иногда на его поверхности можно было разглядеть то чью-то блестящую голову, то вскинутую руку, то даже стройные девичьи ноги в коротких шортах, и Мите казалось, будто это отрезанные части тел убитых людей, которое чудовище еще не успело переварить. Один раз там вроде бы мелькнуло лицо Башмачникова, но сразу же пропало, и Митя не был уверен, что оно ему не почудилось. Тут и там из толпы торчали наспех нарисованные плакаты, отчего создавалось впечатление, что существо проползло через океаническую свалку и теперь тащит на себе налипший мусор. Надписи на плакатах были самые разнообразные: от вполне конкретных «Антихрист — вон из города!» и «Чемодан, вокзал, ад» до несколько спорной во многих отношениях «Хорошего человека Ильичом не назовут» и лаконичной «Изыди!».
Митя наконец смог разобрать, что все это время скандировали собравшиеся перед общежитием. Это оказалась монотонно повторявшаяся речевка: «Миряков — вор, Миряков — вон!». Было не совсем понятно, при чем здесь воровство: может быть, конечно, имелись в виду добровольные пожертвования после проповедей, но скорее всего, организаторы на скорую руку адаптировали какой-то креатив, оставшийся со времен местной незамысловатой политической борьбы.
Вообще создавалось впечатление, что вся акция была то ли стихийной, то ли организованной второпях и ее участники не совсем себе представляли, как им быть, когда они дойдут до логова сектантов. Видимо, поэтому толпа продолжала топтаться на месте, время от времени выбрасывая в сторону здания щупальца в виде активистов, не очень успешно пытавшихся завести остальную массу.
В то же время Митя понимал, что долго это стояние не продлится. Он никогда не участвовал ни в каких политических митингах или шествиях, но сейчас легко представил себя на месте протестующих. Он догадывался, каково это — стоять плечом к плечу с единомышленниками, умными и чистыми, и знать, что впереди зло. Тупое варварское зло. Самое главное — бесчеловечное зло. Сложно противостоять этому искушению ясности и правоты. Конечно, было бы еще лучше, если бы враги оказались в форме, а их лица закрывали шлемы, превращающие противника в армию человекоподобных роботов, десант вражеских космонавтов на родной ласковой планете, но и крепость антихриста вполне годилась в качестве объекта благородной ярости. И потом, что такое сектанты, как не кучка биороботов с промытыми мозгами?