Из-за этого Мите казалось, что окружающие его люди с каждой минутой уходят все дальше, карабкаясь наверх, чтобы своими грехами вымостить другим дорогу к счастью, или скользя вниз, к покойной и покорной святости, и только он, без любви и стыда, висит на одном месте в пространстве, где скоро совсем не останется воздуха, связанный пуповиной со своим мертворожденным эмбрионом. Митя никогда не хотел взрослеть и вырывал в паху и на подбородке первые волоски, когда из его детского тела, словно истекающий слюной и спермой чужой, начал проступать уродливый подросток. Но скоро пала и эта линия обороны, а через несколько лет угловатый, подпрыгивающий на ходу паяц, похожий на мягкое насекомое, исчез, уступив место мужчине. И тогда появились женщины.
Митя знал, что в женщинах постоянно что-то рождается и умирает или растет и рождается наружу, отчего они не могут представить себе ничего статичного и неизменного, всегда подозревая смерть в покое. Встреча с женщиной словно запускала механизм самоуничтожения, чтобы Митя стал женихом, мужем, отцом и без следа растворился в этих чужих, незнакомых ему людях. И хотя в первые дни влюбленности он надеялся, что ему ничто не угрожает, что они оба любят и будут оберегать этого маленького чистого Митю, очень скоро он начинал чувствовать, как превращается, как становится частью чего-то большого и теплого — иного, — и тогда вырывался, так что лопались какие-то артерии, успевшие прорасти друг в друга, и бежал прочь, прижав к груди самого себя, словно спасающаяся от грозы крестьянка спеленутого младенца.
Наконец Митя наткнулся на небольшой уступ, на котором из светлого песка редко росли ярко-зеленые листья. Это выглядело отталкивающе и наводило на мысли о змеях и насекомых, но он все равно сел на песок и, сняв очки, стал смотреть на внезапно обмякший и расплывшийся акварелью мир. Очки Митя носил с детства и поэтому отказывался переходить на контактные линзы или делать операцию на глазах. Когда он надевал их по утрам, все сразу делалось будто промытым выплеснутой из ведра колодезной водой, что бодрило лучше любой зарядки. Ему нравилось ощущение тяжести на переносице, приятное чувство защищенности, которое давали очки, но в то же время нравился и момент, когда их приходилось снимать: мир от этого становился меньше и нежнее. Митя любил даже само слово «близорукость» — словно родные, близкие руки вели его сквозь этот туман, в котором нет и не могло быть никакой угрозы, ничего резкого и грубого. Он боялся, что если его зрение будет нормальным, нормальным станет и он сам, а засунув в глаза мягкие льдинки линз, он потеряет свободу, потеряет возможность, как сейчас, одним движением, просто сняв очки, отгородиться не только от некрасоты вокруг, от пыли, от лид с порами и волосками, а просто от всего, что мешает остаться наедине с собой.
Все стало понятно уже в ту секунду, когда Ольга ворвалась в кабинет и на мгновение замерла, увидев Митю. Она смотрела на него, на его покрасневшие глаза, на грязноватую и неровную в свете лампы кожу, на проклюнувшуюся за ночь щетину, и Мите показалось, что ей хочется дотронуться до него, но может, это было просто потому, что ему хотелось прикоснуться к ней. Потом Ольга пришла в себя и начала кричать на Башмачникова. Митя подумал, что вряд ли на майора Федеральной службы безопасности когда-нибудь так кричали: Сан Саныч, вставший, когда вошла Ольга, снова опустился на стул и подался назад, держась обеими руками за столешницу и с безмерным удивлением глядя на Ольгу, которая стояла посреди кабинета с каким-то мужским портфелем в руках и громко излагала все, что она думает о Башмачникове, о его ведомстве, о методах ведения следствия, обращении с потерпевшими и о том, как должны взаимодействовать сотрудники ФСБ с прокуратурой. В какой-то момент Митя даже решил, что у нее вот-вот начнется истерика, но в этом крике не слышалось ни надрыва, ни бабьих визгливых нот, а чувствовалась только спокойная уверенность и еще, пожалуй, облегчение. Ольга была на редкость обстоятельна и логична. Оказалось, тем вечером ее послали с каким-то поручением в соседний город, и Ольга сильно подозревала, что идея этой бессмысленной командировки была подсказана ее начальству лично Башмачниковым, чтобы он мог беспрепятственно устраивать погромы и пытать всех, кого пожелает его отсутствующая душа. Когда она на секунду остановилась, чтобы перевести дух, Сан Саныч, уже немного пришедший в себя, попробовал было что-то возразить, снова приподнявшись и воскликнув: «Ольга Константиновна, вы же все не так поняли…», — но Ольга тут же его перебила, кротко и без иронии сообщив: «Да, я дура», — и вышла из кабинета, кивнув Мите, чтобы он шел за ней.